Ленинградский фронт
Шрифт:
Положение 2-й ударной армии было катастрофическим. Но командование волховского направления постоянно вводило в заблуждение Ставку, которая не представляла себе масштабов катастрофы.
В штабных планах на начало мая 1942 года не было и речи о выводе запертых на болотах войск. Генералы увлеченно продолжали рисовать на карте стрелки наступления. Однако 13 мая в Малую Вишеру из штаба окруженной 2-й ударной прилетел самолет. В нем находился член военного совета дивизионный комиссар Иван Зуев. Зуев нашел такие слова для доклада, что генералы-стратеги наконец опомнились. Уже на следующий день Ставка издала директиву об отводе войск. Но 30 мая немецкие войска окончательно закрыли коридор у Мясного Бора. В окружении остались 40 тысяч человек без боеприпасов и продовольствия. Бойцы получали по 50 граммов сухарных крошек в день. Ели осиновую и липовую кору.
Из докладной записки сотрудника Смерш: «Начальник политотдела 46-й стрелковой дивизии Зубов задержал бойца, когда тот пытался вырезать из трупа красноармейца кусок мяса для питания. Будучи задержан, боец по дороге умер от истощения».
Узкий проход для войск у Мясного Бора скоро стали называть коридором смерти. Шириной от 300 до 800 метров, он насквозь простреливался пулеметами и артиллерией. Последние бойцы и командиры вышли через коридор смерти в 20-х числах июня, после чего кольцо окружения замкнулось.
ВОСПОМИНАНИЯ:
Дмитриев Павел
Кормили нас в подготовительный период неплохо, обеспечивали до тех пор, пока не вышли к Любани и не оказались в окружении. В окружении были с 30 мая до 20 июня, выходили — продовольствия вообще не было. Я за это время получил паек — 5 граммов горохового концентрата на 23 дня и 13 граммов сухарей. Остальное питание — травка. Есть такая заячья капуста в Новгородских лесах, трехлистная, кисленькая. Вот наберем ее, сварим с останками лошадей падших (живых-то уже не было). Дороги были завалены лошадиными костями и требухой. И мы пользовались этим, не обращали внимания, что можем заболеть. Я дошел до последней стадии истощения.
22 июня 1942 года один наш танк прошел к нам через линию обороны немцев. Было принято решение выводить армию из окружения. Мне дали справку: «Безнадежно истощенный, выходить самостоятельно». Мы с Ушаковым Николаем Федоровичем (это мой младший лейтенант, начальник связи дивизиона, у него была открытая форма туберкулеза) обнялись и пошли выбираться из окружения. Справа и слева немцы. Между ними — коридор смерти, как его называли, простреливаемый насквозь. Это 4 километра, и каждый по нему эти 4 километра проходил, как на расстрел… но делать было нечего… И вот я вышел, а он не дошел 100 метров, его расстреляли немцы в упор.
На Волховском фронте я получил сухой паек и целую бутылку водки. Половину ее выпил сразу и это, наверное, меня спасло, потому что пища не сваривалась, она как-то растворялась и проходила насквозь, как через гуся. Поэтому я остался жив.
Спаслось много, зря говорят, что там все погибли — ничего подобного. Вот из нашего полка группа следующих пришла в 13 человек, во главе со старшим лейтенантом Бутылкиным. Образовалось что-то вроде прохода и их, шоферов, послали, с канистрами за бензином. Они пришли, конечно, без канистр, все прострелянные, но добрались живые.
В 894-м артиллерийском полку было более 700 человек, а осталось — 36. И этими остатками полка командовать назначили меня. Я его привел в Боровичи, там сформировали заново 327-ю стрелковую дивизию. Впоследствии она принимала активное участие в боях. За прорыв блокады Ленинграда, за овладение рощей Круглая она стала 64-й гвардейской стрелковой дивизией, позже вошла в 30-й гвардейский корпус, который прославился своими боевыми действиями.
Непоклонов Константин
В октябре 1941 года я получил специальность техник связи, и меня сразу призвали в армию. Военкомат направил в Гомельское военно-пехотное училище, а потом на передовую в район поселка Мостки, в 24-ю гвардейскую дивизию Волховского фронта, сначала командиром взвода, а через некоторое время командиром пулеметной роты 24-й гвардейской дивизии [25] 72-го полка. 2-я ударная армия попала в окружение. Наша дивизия сражалась, чтобы прорвать коридор для ее вывода.
У нас один решил себе сделать маленькое ранение в руку, чтобы уйти с фронта. Винтовку взял и стал нажимать курок. Я в это время как раз шел, увидел и сразу к нему, говорю: «Ты что делаешь?» Я его отдал сотрудникам Смерш, они его, наверное, судили.
Трофимова Ксения
В конце августа 1941-го все старались в Ленинград уехать, а для этого нужно было добраться до Тосно. Кто-то уходил пешком на Мгу, кто-то на Тосно. А у меня была старенькая мама, глухая. Она нянчилась с моими детишками. А у меня их к началу войны было трое, в 1940 году самый маленький родился — Славушка. Мама категорически отказалась уходить. В школе у нас размещался госпиталь, начальник госпиталя Гусев помог мне очень. Дал подводу, и я с детьми добралась до деревни, в которой жили родители моего мужа. Они не очень были довольны, потому что собирались уехать, а тут я с такой оравой. Вскоре немцы перекрыли все пути для отъезда, и мы оказались в оккупации до апреля 1942 года.
В 1942 году наша армия прорвалась сюда, в немецкий тыл, через Волховские болота. Нас хотели эвакуировать — была узкоколейка построена, и мы поехали. Но немцы закрыли эту дорогу, и мы оказались в окружении вместе с нашей армией. Наши самолеты иногда летали и сбрасывали продукты. Солдаты делились, чем могли, и все время утешали: «Прорвемся, прорвемся, потерпите».
В годовщину начала войны, 22 июня 1942 года, был тяжелый бой. Он шел весь день и всю ночь. Нас заранее предупредили, чтобы мы готовились, что ночь будет страшная. Я уложила детей, и тут начался просто чудовищный обстрел. Я на детей бросилась поперек и прикрывала их. Вот так и лежали. Потом уже я в стихах написала об этой ночи:
Вдруг удар. И огонь, и разрыв.
Боль ужасная грудь пронизала.
И в ногах у малюток своих
Я без чувства на землю упала.
Потом, когда пришла в чувства, я детей по болоту вытаскивала одного за другим. До кочки дотащу, а они уже опухшие, ходить почти не могут. Положу одного, вернусь за другим, его до кочки дотащу. И вот так всех троих перетаскивала. Потом мы добрались до полянки. Мы долго там были, несколько дней сидели. Опухли от голода страшно. Первым умер мой Славик, самый младший. Все просил: «Дай, дай». Я Славушку похоронила. Немцы нас и других людей вывезли в Рогавку. Там бросили в какое-то овощехранилище, детей от нас отобрали. Рядом оказались две медсестры. Они со мной делились валерианой. Через какое-то время нас стали грузить в вагоны, и детей в этот же поезд посадили. Привезли в Лугу, в концлагерь. Взрослые и дети находились в разных частях, а еще там были наши военнопленные за колючей проволокой.
Я была ранена в позвоночник, в крестцовую область, в ногу и около груди. В общем, вся была изранена. Приятельница, когда мылись в лагере, насчитала у меня 7 ран. Кормили нас какой-то баландой.
Когда я немножко стала ходить, то навещала ребят своих. Они были в тяжелейшем состоянии. Мне разрешили их вытаскивать на полянку в лагере. И вот я вытащу их на полянку и беседую. Мы мечтали, как отсюда убежим, доберемся до деревни к дедушке и бабушке, к моим родителям. У доченьки на теле появились синие пятна. Я говорю: «Доченька, неужели и ты у меня умрешь?» А она мне отвечает: «Нет, я не хочу умирать. Я хочу к деду Алексею и к бабе Ирине». Но она умерла, моя Оленька, а меня и рядом не было в этот момент. Нас немцы погнали в баню. Когда я вернулась в барак, то пришла медсестра из детского отделения и сказала: «Ваша доченька умерла». Я прихожу туда, беру ее на руки. Плачу. Потом пришли двое наших военнопленных, они утешали меня. Один говорит: «Не плачь, мамаша. У меня в Ленинграде семья осталась. Ты думаешь, они там живы? Так что не плачь». Они взяли тело дочери похоронить. Ее и других умерших увезли на кладбище. Похоронили в солдатской могиле, в сосновом бору, на горке.
25
24-я гвардейская стрелковая дивизия сформирована в марте 1942 года. Расформирована в октябре 1942 года после участия в Любанской операции и боях под Гайтолово.
28 июня Главное командование вермахта сообщило: «Грандиозный наступательный прорыв врага через Волхов с целью деблокады Ленинграда потерпел крах и привел к тяжелому поражению противника. По данным на сегодняшний день, враг потерял 32 759 пленными, 649 орудий, 171 танк. Потери врага погибшими превышают количество пленных в несколько раз».
Дивизионный комиссар Иван Зуев после доклада вернулся на самолете во 2-ю ударную и остался с армией до конца. С группой бойцов он пытался прорваться к своим, но был окружен. Зуев отстреливался, последнюю пулю оставил себе.
Около 40 тысяч солдат и штаб генерала Власова остались внутри кольца. В конце июня советским командованием были созданы специальные разведывательные группы для поиска и эвакуации генерала из окружения. Поиски шли до конца июля. Командованию долго не было известно, что 12 июля генерал был найден капитаном фон Шверднером в деревне Туховежи и взят в плен. На следующий день Власов был опознан по фотографии и отправлен в штаб 18-й армии, в Сиверскую, где его допросил лично командующий армией Линдеман. После того как генерал Власов перешел на сторону немцев, всю вину за провал операции возложили на него. Тень предательства пала и на всех, кто сражался под его командованием. О трагической судьбе 2-й ударной армии решено было забыть.
К памяти погибших коммунистическая власть относилась выборочно. Даже в 60–70-е годы, когда к власти пришло поколение фронтовиков во главе с Л. Брежневым, о 2-й ударной старались вспоминать как можно реже. Предавать захоронению останки десятков тысяч бойцов, погибших в коридоре смерти у Мясного Бора и в болотах Керести, начали добровольцы-поисковики. До сих пор большая часть поисковых работ выполняется энтузиастами военно-патриотических клубов со всех концов России.
Несмотря на неудачи, Ставка продолжала ставить перед Ленинградским фронтом задачу прорыва блокады. Из Ленинграда удар планировался со стороны знаменитого Невского пятачка. Уже 7 месяцев крохотный плацдарм на левом берегу Невы почти без артиллерии держал оборону и даже атаковал. В ноябре 1941-го сюда была брошена одна из самых боеспособных дивизий фронта — 168-я бондаревская. К середине декабря из героев Сортавалы, Тосны и Колпина в живых не осталось почти никого. 168-я задачу не выполнила. Ее сменила другая дивизия.
Говорят, на штабной карте этот плацдарм можно было накрыть пятикопеечной монетой. Отсюда, мол, и название — пятачок. Зимой 1942-го по нему било такое количество немецкой артиллерии, что с противоположного берега видели только сплошной столб пыли и дыма. Иногда удивлялись, откуда там дым, снег что ли горит? Бойцам выдавали белые масхалаты, но ими никто не пользовался. Земля была так перепахана, что снега на ней не осталось совсем.
Снабжение и вывоз раненых осуществлялись только ночью — через Неву. 24 апреля лед на реке затрещал. В тот же день командование немецкой 1-й пехотной дивизии приступило к ликвидации плацдарма. Внезапной атакой немцам удалось прорваться к берегу Невы и закрепиться там. Огневые точки, окопы переднего края были уничтожены мощным артиллерийским огнем. Последнее подкрепление защитникам пятачка поступило 26 апреля. Это были две роты 284-го полка. Всего бой на плацдарме вели 382 советских солдата. С немецкой стороны было задействовано не менее 6 батальонов 1-й пехотной дивизии, то есть около 3 тысяч человек. Утром 27 апреля остатки бойцов отошли к центру плацдарма и оказались в окружении. Последнее, что видели с правого берега Невы, — кусок маскировочного халата, на котором крупными буквами было написано: «Помогите».
5 июня началось наступление на немецкий плацдарм в районе Киришей. Его пытались взять все лето 1942 года, город Кириши был полностью уничтожен. Германская армия понесла тяжелейшие потери, но плацдарм не оставила.
В 1942 году немцы намеревались нанести основной удар на южном участке Восточного фронта — захватить Сталинград и Баку. Но неудачи Красной армии привели Гитлера к мысли, что и под Ленинградом можно добиться решающих успехов. Фюрер давно хотел перерезать Мурманскую железную дорогу, по которой шли в Советский Союз грузы из Англии и Америки. Чтобы выполнить эту задачу, необходима была помощь Финляндии.
4 июня 1942 года маршалу Маннергейму исполнилось 75 лет. Накануне вечером Гитлер вдруг заявил о намерении поздравить его лично. 4 июня на аэродром Иммала прибыл самолет с фюрером и генерал-фельдмаршалом Кейтелем. Банкет организовали прямо в штабном вагоне Маннергейма.
Говорят, что Маннергейм за столом поднял тост и пожелал, чтобы в этот день вместе с ним выпили все доблестные финские воины. Ему деликатно заметили, что это невозможно, так как в Финляндии с начала войны введен сухой закон. Маннергейм тут же приказал на время сухой закон отменить и выдать солдатам водки. Примерно на неделю финская армия потеряла всякую боеспособность.
Гитлер вручил Маннергейму рыцарский Железный крест, подарил на юбилей свой портрет, бронированный «мерседес» и три вездехода. Фюрер рассыпался в комплиментах и предложил финнам начать совместную операцию в Карелии — перерезать Мурманскую железную дорогу. Но Маннергейм ответил, что ключ к этой операции лежит в Ленинграде. Пока немцы не возьмут город, финны не смогут высвободить войска для наступления в Карелии.
Гитлер и Маннергейм. Июнь 1942 года
23 августа 1942 года в ставке Гитлера под Винницей было решено взять Ленинград штурмом. Операция получила кодовое название «Северное сияние». На помощь группе армий «Север» была переброшена 11-я армия, только что взявшая Севастополь. 27 августа под Ленинград прибыл штаб армии во главе с Эрихом Манштейном.
Про Манштейна Гитлер говорил: «Это лучшие мозги, которые когда-либо производил на свет весь корпус генштаба». Для личных встреч Гитлер и Манштейн всегда надевали на мундиры Железные кресты, полученные еще в Первую мировую войну. Они очень гордились этими наградами: Гитлер своим крестом 2-го класса, а Манштейн — 1-го класса. Под знаком фронтового братства начинался диалог, который почти всегда перерастал в жаркий спор. Гитлер, чувствуя профессиональное превосходство Манштейна, по рассказам очевидцев, просто впадал в бешенство, буквально валялся по полу, но все прощал своему любимому генералу. Ведь тот умел побеждать.