Чтение онлайн

Смирнов Юрий

7 декабря сняли нашу 90-ю дивизию с Московской Славянки и перевели в Соцгородок, это рядом. Там мы тренировались, бегали, прыгали, готовились к форсированию Невы. Но мы не попали на прорыв блокады. Первыми прорывать было поручено 136-й стрелковой дивизии Симоняка, которая выглядела получше, не так измотана была, потому что дислоцировалась на полуострове Ханко. Она шла в первом эшелоне, вторым эшелоном — другие дивизии, а наша — третьим, на случай если чья-то атака захлебнется.

Когда соединились Волховский и Ленинградский фронты, прорванный коридор оказался небольшим. А надо было, чтобы там проходил поезд, подвозил питание и боеприпасы. И нашу дивизию направили на расширение этой свободной полосы, чтобы немцы не могли обстреливать поезда, идущие в Ленинград и обратно. Там дивизия провоевала до июня. Бои тяжелые были. Немцы на Синявинских высотах находились, а наши — в болотах. Там ранило меня последний раз, и после выздоровления я уже с пехотой распрощался.

Беляев Павел

С июля 1942 года 61-я легкотанковая бригада, в которой я находился в качестве врача, готовилась к прорыву блокады Ленинграда. Но до этого, когда я еще был в 1-й Краснознаменной танковой дивизии, я участвовал в одной из неудачных попыток прорвать блокаду.

Это происходило там же, где потом соединились войска Ленинградского и Волховского фронтов, в районе 8-й ГРЭС, у деревни Марьино. Ночь, очень холодно было, дали нам по 100 граммов водки и по кусочку сала, одели в белые маскировочные халаты и поставили задачу переправиться через Неву по льду и выбить немецкие войска из окопов передней линии укреплений. Когда мы подошли к Неве, немцы не стреляли, только освещали ракетами, было светло как днем. Но когда мы переправились на другую сторону реки и пробирались по единственной траншее к переднему краю немцев, они открыли ураганный огонь, и от нашего подразделения осталось очень мало людей, много было раненых. Атака не увенчалась успехом, мы возвратились обратно. Я был в таком шоковом состоянии, что не мог даже отвечать на вопросы. Я вспоминаю Михаила Ивановича Калинина, который говорил, что если человек хоть раз побывал в атаке, если ему 20 лет было, добавьте ему еще 10 лет, потому что он за время атаки столько пережил, что и за всю жизнь, может, не переживет. Это действительно так, я проверил на себе.

Коршунов Александр

45-я гвардейская стрелковая дивизия готовилась к наступлению через Неву, всего три батальона. Немцы облили свой берег водой, и он стал, как ледовая горка. Чтобы на нее забраться, мы делали деревянные лесенки, каждая весила килограммов 20 и 2 метра длиной. Мне выдали противотанковое оружие, потому что сообщили, что у немцев танки есть. Вскоре начался штурм, мы побежали с криком «ура» через Неву. Потом по этой лесенке забирались вместе с оружием. Я не смог, скатился вниз, и в это время рядом ударила мина, меня ранило в плечо. Штурм закончился ничем. Три батальона полностью погибли. Мне об этом ребята рассказывали в госпитале. Немцы тоже не дураки, у них разведка сильно работала, они отрезали дивизию с Невского пятачка, первую и вторую линии оставили и ушли далеко вперед. Когда мы дошли до их окопов, нас немцы стали колоть, рубить, в упор стрелять. Там сейчас памятник поставили всем, кто погиб. А в книгах об этом не писали, потому что наступление не было подготовлено, нас как мясо кидали, вот и не было результата.

Муштаков Порфирий

На Волховском фронте меня назначили начальником штаба дивизиона, потом я стал начальником разведывательного отделения штаба артиллерии 4-й армии. Очень мне памятна история с «Киришским подкопом». Это была строго секретная операция. Руководил ею главный инженер нашей дивизии Сорокин, до войны он был главным инженером метрополитена. Очень талантливый человек. Он со своими саперами из дивизии народного ополчения, которая по приказу Жукова 23 сентября 1941 года стала 44-й дивизией, сделал подкоп около 200 метров. И 30 тонн взрывчатки туда саперы перетаскали. В День Советской Армии, в феврале 1943 года, когда мы начали наступление, они ее подорвали. Я корректировал артиллерийский огонь, сидя на дереве, и все видел. Такой мощный был взрыв! Все на воздух взлетело. У немцев такой переполох начался, трудно вообразить…

Щупляков Эриксон

2 августа 1942 года мне исполнилось 17 лет, и в октябре меня уже призвали в армию в 14-й отдельный линейный запасной полк связи. У Витебского вокзала находился распределительный пункт. Меня спрашивают: «Любишь музыку?» Я говорю: «Очень люблю». — «Все, пойдешь в радисты».

5 месяцев я учился в Ленинградской военной школе радиоспециалистов на Суворовском проспекте. Сдал на 1-й класс, самый большой. И меня отправили на фронт в 46-ю стрелковую дивизию [39] , под Красный Бор. Служил в батальоне связи при штабе дивизии.

За Павловском, по-моему, колонна наша шла по дороге, а километрах в четырех в сторону находилась деревня, нас — 54 человека лыжной роты — послали в разведку. Двое разведчиков подошли, посмотрели минные поля. В деревне немцы все мирно спали. Мы вошли в деревню, радиостанцию около дома развернули. Вдруг, где-то далеко начались выстрелы, автоматные очереди, гранаты пошли в ход. И сразу немцы стали выскакивать из домов, в одних подштанниках. Мороз, снег, не понимают, что случилось. Из дома, возле которого мы радиостанцию развернули, автоматная очередь раздалась, напарнику Барышникову Володе пятку отрезало, его ребята схватили сразу, увели. Бросили в дом гранату, пятерых немцев убили.

Прошло, наверное, минут 30, немцы очухались. Оказывается, там их было 2 батальона. Нескольких захватили, начали отступать. Бежали километра полтора, а немцы уже начали не только стрелять из орудий, но и из минометов бить. Щербаков, старший лейтенант, приказал оставить все, что можно, и раненых вытаскивать. Несколько человек, которые поближе были, успели вытащить, а остальные так и остались. Потеряли мы 17 человек.

Краснопеев Иннокентий

Меня перевели на Волховский фронт, где я был парашютистом. У меня было 10 прыжков, имел значок «спортсмен-парашютист». Назначили меня врачом в парашютно-десантные роты. Наша рота стояла в Боровичах. Потом ее отправили в 327-ю дивизию. Там я служил старшим врачом полка, в январе 1943 года участвовал в прорыве блокады Ленинграда.

В Ленинграде я бывал, но не часто. Мне приходилось иногда раненых отвозить в больницу Мечникова. Когда я сдавал раненых на носилках, то мне в лечебном учреждении обязаны были дать носилки взамен. Но они этого не делали, потому что коек не хватало. А в больнице Мечникова на заднем дворе лежала огромная куча носилок, которые они не отдавали. Так я на санитарной машине подъезжал на задний двор со здоровым маузером. А там охрана — старик с берданкой. Я ему говорю: «Ну-ка, дед, отворачивайся». Дед отвернется, а я нагружу машину носилками и привезу в медсанбат. А без носилок куда деваться? Вот так и промышляли.

Часто вспоминаю бои за рощу Круглая, это уже 1943 год. Это самый сильный укрепленный пункт. И его, когда прорывали блокаду Ленинграда, взяла наша дивизия. Бои были очень тяжелые, много раненых и убитых. Как-то санитаров перебило всех, остался у меня один фельдшер и несколько девушек-сандружинниц.

Возле этой рощи и меня 3 раза ранило. Первый раз в левое плечо, до немцев было всего 100–120 метров, не больше. Причем никакого прикрытия, только рота автоматчиков впереди. Я снял ремень, кобуру, а пистолет положил в карман полушубка. И это меня спасло в какой-то степени. Потому что из винтовки немцы в меня не стреляли. Они любили стрелять по широкому ремню или прямо в бляху. Им ведь было хорошо видно — расстояние небольшое. На второй день впереди меня мина разорвалась, когда я полз к раненому, и меня ранило в руку. А на третий день под лопатку ударило. Ранение тяжелое. Был открытый пневмоторакс — это, проще говоря, дырка в стенке легкого, воздух туда-сюда уходил. Дырка не закрыта, атмосфера сжимает легкое, дышать нечем. Меня перевязали, и я остался помогать, консультировал, как кого перевязывать. Потом пришел замполит дивизии и приказал меня отправить в тыл, в госпиталь.

Санитары положили меня в лодочку-волокушу и поволокли по лесу, по глубокому снегу. Тяжело им было. По дороге повстречался трактор, и они к нему прицепили эту лодку-волокушу вместе со мной. Тут мне туго пришлось: легкое перебито, дышать нечем и еще плюс к этому выхлопные газы от трактора. Я потерял сознание. Они заметили и отцепили меня. Стоят вокруг и обсуждают, что же со мной делать. Они решили, что я умер. Один говорит: «Вывалим его здесь в снег, а сами вернемся на поле боя, может, живого вытащим, для чего нам мертвяка тащить?» А я все слышу, но у меня нет сил даже глаза открыть, дать им знать, что я живой. Но один санитар, я всю жизнь его буду помнить, Садр Иванович Семенов, говорит: «Вы что, ребята, это же наш начальник. Что же мы его родителям напишем, что бросили его под сосной?» И когда он это сказал, мне так легко стало, и я открыл глаза. Они увидели, что я живой, подхватили и доставили в госпиталь в Боровичи. Оттуда санитарным поездом отвезли в Киров. Там я лечился почти 8 месяцев. Только в августе 1943-го меня выписали. Дали отпуск, я разыскал своих родителей, перед войной они жили в Туле и были эвакуированы в Акмолинск. Повидался, потом разыскал свою будущую жену, она из Ленинграда эвакуировалась. Женился. Отпуск закончился, и меня направили под Москву в автомобильный полк, с ним я и закончил войну уже в Германии.

Куприн Семен

После прорыва блокады в январе 1943 года часть Синявинских высот осталась у немцев. Они там организовали наблюдательный и корректировочный пункт и вели огонь по нашим переправам в районе Шлиссельбурга, по которым шло снабжение Ленинграда. Командование несколько раз принимало меры для того, чтобы взять эти высоты. Но все атаки оканчивались неудачей, потому что пехотные части вели наступление с соседней высоты через овраг. А мы знали, как взять высоты, потому что хорошо понимали местность, видели все своими глазами. Мы решили взять высоту одним саперным батальоном, без пехотных частей, но нужна была поддержка с воздуха и силами артиллерии. Сначала эту инициативу не принимали всерьез. Леонид Говоров, когда командир батальона Иван Иванович Соломатин докладывал план взятия высоты, спросил: «А это у вас не авантюра, серьезно разработанная операция?» Соломатин ответил, что это серьезная операция, все предусмотрено. Тогда Говоров разрешил готовиться к штурму.

Для подготовки в Колтушах была выбрана примерно такая же высота. На ней построили оборонительные сооружения, которые были на Синявинской. Оборудовали такими же траншеями, точно такие же укрепления сделали.

Задача состояла в том, чтобы батальон из 240 человек и рота минеров без шума добрались до высоты и внезапно атаковали немцев, без артиллерийской подготовки. Началась тренировка. Командование батальона садилось на высоту, а мы с 400 метров пытались переползти, не обнаружив себя. Как только что-то стукнуло-брякнуло, так отбой, поднимали всех, и тренировка начиналась снова. В этот период возникло очень много вопросов, которые нужно было решить до наступления. В частности, когда стали наступать ночью, гимнастерки у солдат побелели, и они в темноте были видны. Решили часть гимнастерок заменить. Во-вторых, каска на голове блестела. Стали наклеивать сухую траву на каски. Третий вопрос: как не ошибиться, свой идет или немец? Для того, чтобы различать своих, на шею каждому солдату сделали белые бантики из марли. Далее: чем воевать в траншее, когда дойдет до рукопашной? Штыками? Не развернуться, в траншее очень тесно. Много перебрали вариантов, и, наконец, решили взять саперные лопатки. Их затачивали с трех сторон, и такое оружие не выдерживала ни одна каска.

Тренировались практически всю неделю. Говоров сказал, что сам приедет и посмотрит, как мы подготовились к штурму. Приехал. Продемонстрировали — все прошло хорошо. Через пару дней нам разрешили провести операцию по захвату Чертовой высоты. Весь батальон передислоцировался на ближайшие подступы. Оборона наша проходила по топким болотам, там раньше были торфяные выработки квадратами, между которыми оставались небольшие проходы. Вот по ним решили ползти, сосредотачивая войска под горой. Для начала штурма командир должен был дать три зеленых ракеты.

Все шло хорошо, только одна рота где-то задержалась. Вдруг немцы открыли огонь, стали бросать гранаты. Но начало штурма произошло чуть раньше, все три роты поднялись и захватили высоту.

Передо мной стояла задача захватить вторую траншею. При штурме высоты потерь почти не было. Несколько человек было ранено и все. Немцы выскакивали из землянок в нижнем белье. Даже в таких трудных условиях они отдыхали комфортно. Высоту они укрепили очень сильно. Подбрустверные ниши были сделаны такими, что ни артиллерия, ни авиация их не могла достать. Но все-таки мы выгнали немцев оттуда. Взвод занял вторую траншею, приготовился к отражению атаки.

Весь штурм прошел всего за 12 минут. Но беды начались после того, как немцы опомнились и организовали контрнаступление. Атака за атакой. Очень большие трудности мы испытывали из-за доставки боеприпасов. Хорошо, что на высоте остались немецкие. Многие забрали у немцев автоматы и патроны к ним, гранаты с длинной ручкой.

Я был ранен на этой высоте, ушел из траншеи и расположился в воронке от снаряда. Ко мне привели пленного немца. Он очень хорошо говорил по-русски, и я его попросил рассказать о себе. Отец у него социал-демократ, брат — ярый фашист. Про себя он не сказал, кем был.

Бойцам было не до нас, они отбивали контратаки, и я тогда решил: «Ты неси-ка меня до медпункта полка». Так и сделали. Я забрался к немцу на спину, вытащил пистолет, загнал патрон в патронник, снял с предохранителя, и так добрался до пункта медицинской помощи, а пленного сдал пехоте. Но на этом наше свидание не окончилось. Меня погрузили на санитарную машину и направили в тыл, на Большую землю. Я сказал водителю, что хочу в Ленинград. Он остановился, я вылез и сел на обочине в ожидании попутной машины. В это время вели пленных немцев, и в их числе шел мой знакомый. Он узнал меня, помахал рукой. Улыбается. Довольный, наверное, что для него война уже окончилась. А меня вскоре привезли в Ленинград, в госпиталь на площади Восстания. Я пробыл там на лечении больше месяца.

Непоклонов Константин

Уже в марте нас направили под Красный Бор — расширять коридор между Ленинградом и Большой землей. А в июле 1943 года мы стали наступать на Синявинские высоты. Меня назначили командиром стрелковой роты 134-го полка 45-й гвардейской дивизии. Мы уже взяли Синявинские высоты, и меня опять пулей ранило; в левый бок вошла, в правый вышла, отбила дужку позвонка. Саша Малиновский с ребятами меня вытащил и переправил через Неву в госпиталь, в Морозовку. Когда поправился, меня направили охранять склады боеприпасов Ленинградского фронта в Шувалово. Там я встретился со своей будущей супругой. Война уже заканчивалась, 1944 год. Думаю, надо жизнь устраивать. Понравилась она и характером своим, и деловыми качествами, и фигура неплохая была, и я ей сделал предложение. Мы из Шувалова поехали на трамвае на Невский, там зарегистрировались. С 18 июля 1944 года проживаем вместе.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Ганелина Ирина

В сентябре начались обстрелы, я продолжала заниматься в институте. И параллельно работала. Сначала на улице Восстания, там, где сейчас нейрохирургический институт, в госпитале для обожженных, а потом на Каменном острове, в госпитале для легкораненых. Там я проработала до весны 1942-го, пока не уехала.

Для меня в блокаду самым страшным был холод. Обстрелов я как-то не боялась. Я жила тогда на 9-й Советской улице и ходила пешком на Каменный остров. Вот эту дорогу я очень хорошо помню. Мороз 40 градусов, через Марсово поле, по Троицкому мосту, тогда он назывался Кировский, потом по Кировскому проспекту. Длинный путь… Идешь, а мимо люди на санках везут мертвых. Потом еще грузовики появились, из которых торчали неприкрытые ноги трупов.

Я отчетливо помню их. Я всегда старалась себя отвлечь, например считала фонари. Только у меня это никогда не получалось. А бывало, впереди тебя идет человек, и ты хочешь его догнать, а когда подходишь, он уже лежит мертвый.

Я почти каждый день ходила, но иногда оставалась в госпитале ночевать. И продолжала учиться. Я даже два экзамена здесь в зимнюю сессию сдавала. Настоящий голод начался в ноябре. Но для меня самым ужасным все-таки был холод в квартире и… дорога эта, туда и обратно.

Что помогло мне выжить в Ленинграде? Я думаю, во-первых, уверенность, что немцы сюда не придут. Во-вторых, работа. Выживали, скорее, те, кто работал. У нас все-таки были студенческие служащие карточки. И, конечно, в госпитале хоть чем-то подкармливали. Я вот помню чечевичную кашу, потом знаменитую хряпу. Это кочерыжки и зеленые листья капусты. Каждая семья выживала по-своему. У кого были маленькие дети, тем приходилось хуже всех. Ведь запасов в городе никаких не было. Никто не ожидал, что все так быстро произойдет, поэтому городское начальство — Попков, Кузнецов — эвакуацию толком не провели, запасов продовольствия не сделали. Да и люди в августе не хотели уезжать из Ленинграда. Это считалось непатриотично. Никто не понимал, что происходит, а если б понимали, то уехали бы в августе, когда была большая эвакуация.

Комарова Мария

Уже в сентябре было заметно, что есть нечего. Норму хлеба уменьшали и уменьшали. Мы жили в Куйбышевском районе, на Фонтанке, 60, это между Чернышевым (ныне Ломоносова) и Аничковым мостами. Отоваривать карточки я ходила в булочную на Караванную. Шла по Фонтанке. Тропинка — вся в снегу, по уши снег. Вставали в 5 часов утра с соседом-мальчишкой, шли за хлебом. Стояли.

Однажды, когда открыли булочную, там прокричали, что хлеба нет, а мы ползком забрались внутрь. И булочная закрылась. И мы просидели там 2 дня без всякой еды. Что-то ждали. Потом вышла женщина, видимо, директор, и сказала, что хлеба не будет и завтра. Можете идти домой. А мне сосед, Коля его звали, говорит: «Мария, а что мы пойдем домой, с чем мы пойдем?» Он где-то достал водички попить. 4 дня мы ждали. И не только мы, а вся очередь.

Я недавно заходила в эту булочную, на левой стороне там сейчас прилавки стоят. Продают очень много сладкого. Я еще подошла, смотрю, а продавщица говорит: «Что вы, женщина, все смотрите?» А я отвечаю: «Вспоминаю, смотрю, как эта булочная изменилась!» Раньше там были большие низкие окна с широкими итальянскими подоконниками. Мы с Колей сидели на таком подоконнике.

Потом привезли хлеб, стали выдавать, мы отоварились. Мне дали целую буханочку. Хлеб был маленькими буханками и большими, черный такой, больше дуранды, наверное, клали в него. Мы брали большой — мне казалось, что он вкуснее. Завязали за пазуху и вышли на набережную Фонтанки. Когда мы пришли домой, то узнали, что у меня умер папа, а у Коли мама еле дышала. Они все умерли. И даже этот Коля. Все у нас в квартире умерли.

Мой отец умер от голода 2 января 1942-го, ему было 42 года. Он служил в Куйбышевском районе в местной противовоздушной обороне шофером. Мы на четверых получали 625 граммов хлеба. Отец — 250 и мы по 125 как иждивенцы. Делили, конечно, его хлеб на 4 кусочка. Всем поровну. И тем самым, может быть, ускорили смерть нашего отца. Он нас жалел, любил. Я еще что-то понимала в том, что происходит. А сестре было 12 лет, она все время приподнималась и смотрела, как бы ее не обделили. А отец пришел с дежурства, сел на диванчик и приник так, потерял сознание. Утром, когда мы проснулись, он уже был холодный. Отца, конечно, не хоронили в могиле, а отвезли в Куйбышевскую больницу — там был морг.

Остались мы втроем — мама, я и сестра. В эти дни очень много умирало людей. Сейчас говорят, что самая большая смертность была в конце 1941-го — начале 1942-го. Люди гибли от бомбежки, от артобстрелов, но в основном от голода.

21 февраля скончалась мама. Она была сердечницей, до войны не работала. И мы остались с сестрой. Сейчас вспоминаю и думаю: боже мой, мне еще не было 16 лет, а я уже была кормилицей в доме и имела иждивенца на руках.

Шу Мария

Я училась в школе, и мы занимались сентябрь, октябрь и половину ноября. Я помню, что мы последнее время по школе ходили в зимних пальто. Было очень холодно. Потом занятия прекратились, но мы приходили в школу, чтобы получить тарелку горохового супа. Там было три горошины и вода. Еще нам давали стакан сладкого чая, на сахарине. Я никогда не пила сладкий чай, но брала его и приносила маме. Возобновились занятия где-то в апреле или в конце марта. Программа была сокращена, 10-й класс скомкан. Например, химии у нас не было. Не хватало учителей. Но экзамены я все равно хорошо сдала.

В середине осени в Ленинграде начался самый настоящий голод. Есть хотелось все время. На улицах не видно было ни птиц, ни кошек, ни собак. Их съели. У меня сохранился дневник двоюродной сестры, который она вела в 1941 году. Там есть такая запись: «Один мой сослуживец сегодня рассказал, что поймал в Удельном парке истощенную кошку, пришел домой, зарезал ее и приготовил суп, а из потрохов — прекрасное рагу. На работе ему все завидовали». А дальше сестра пишет, что, пожалуй, и она бы не отказалась попробовать, ведь со слов сослуживца, это было вкусно.

Я помню, как вываривали кожаные ремни и жевали их. Один раз мы с мамой сварили студень из столярного клея. И я совершенно искренне спросила, почему мы никогда не варили такой вкусный студень в мирное время. Потом мы раскололи наши серебряные и золоченые орехи с елки. Они хоть и служили нам 12–15 лет украшением, но оказались очень вкусными, не высохли и не стали горькими. 18 декабря 1941 года, в день моего рождения, пришел двоюродный брат из Октябрьского района и принес баночку шпрот, чтобы отметить праздник. Мне исполнилось 17 лет. И теперь, когда у меня собираются друзья в этот день, я покупаю баночку шпрот, и обношу всех. Первыми берут те, кто со мной перенес блокаду и те, кто вообще был в блокаде. Это ритуал.

Первая блокадная зима была очень суровая. В квартире замерзла вода, водопровод, канализация. Нечистоты часто выбрасывались через окно, потому что у людей не было сил выносить их. Было холодно и голодно, но зато город немцы обстреливали реже.

Щупляков Эриксон

Уже в октябре еда исчезла. Я у Дворца культуры Кирова нашел кусочек булочки, сетку нашел, хотел поймать хоть воробья какого-нибудь, но он унес булочку, и я ни с чем остался. Кошки, собаки, — все было уничтожено. Что говорить о кошках и собаках, когда ели людей. У меня жена жила на проспекте Майорова, так у них в квартире один предлагал котлеты в 1942 году. Откуда мясные котлеты? А он был людоед. Его жена умерла, лежала завернутая несколько месяцев, а он с нее мясо срезал и котлеты делал. В 1942 году мы зимой спали в пальто, в шапках-ушанках. Если снять ушанку, так вши сотнями выпрыгивали из нее: откуда они брались, неизвестно.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Авербах Вениамин

Наш пожарный полк снабжали продовольствием через Ленфронт, паек был немножко больше, чем у горожан. Но снабжение наладили плохо. У кадровых пожарных была своя кухня, столовая, а нас закрепляли за райпищеторгами. Их столовые получали по нормам продукты и готовили для нас. Порядка не было, но мы хоть плохо, мало, но что-то получали. Это, конечно, несравнимо с положением населения, которое не имело вообще ничего.

У меня мать от голода умерла. Мы ничем не могли помочь родным. Некоторые устраивались к нам в полк уборщицами, а в целом мы были оторваны от семьи. Мы уйти никуда не могли, на пожарах были все время.

1942 год был самым тяжелым, и в плане пожаров, и в плане голода. Люди были ослаблены. Бойцы с трудом держали пожарный ствол, наши девчонки помогали им держать.

Вызывали в любое время суток. Мороз, шланги вмерзали в землю, их приходилось изо льда вырубать. На пожарах приходилось бывать до восьми часов сряду в мороз.

Москаленко Нина

Воды нет. Света нет. Даже радио прекратило работать. Я иду, чтобы получить 125 граммов хлеба. Булочная находилась там, где сейчас метро Лиговский проспект. Она вся загорожена мешками с песком. Стоит очередь, чтобы войти. Снег. Холодно. Мороз — 40 градусов. Идут люди. Вот уже лежит человек. Но все проходят мимо, никто не обращает внимания, не поднимает, потому что надо дойти самому. Подходит моя очередь. Я беру карточку, прижимаю близко, чтобы ее не выхватили голодные. Даю. Кусочек хлеба так же сжимаю. Иду обратно. Смотрю, некоторые люди уже лежат, а кто-то сидит на мешках и не может подняться.

Муж сказал, что у церкви, во дворе, лежит мужчина с открытой брюшной полостью. Вынуты все мягкие органы. Это было первое страшное известие, что по улицам опасно ходить. У нас во дворе поймали женщину, которая кушала вырезанные мягкие части из умершего подростка. Она это делала, чтобы спасти свою жизнь. Мы разговаривали, она сказала: «Пальчики были такие вкусные». Я поражалась. Люди, которые имели кошек и собак, любили их, кормили, потом сами их ели. Когда я была у матери на Петроградской стороне, соседка по коммуналке, которая очень любила свою кошку и кормила ее шоколадом, сказала, что она была очень вкусная.

Однажды я сижу у себя в комнате, топится времянка. Мне тепло, но кушать нечего. И муж приносит жмых. А это уже роскошь, особенно конопляный. Жмых, который раньше ели животные. Я его разбивала молотком, засыпала соды немножко, соли и пекла лепешки.

Воды не было. Люди, которые еще могли двигаться, ездили с санками на Неву, набирали воду и, чтобы везти, немножко ее подмораживали. Я же ходила на Обводный канал и брала снег. Не каждый мог выдержать такую обстановку, и физически, и психически. Люди болели от истощения. И называлась эта болезнь дистрофия. Дистрофия вызывала цингу. Ноги покрывались язвами. Десны были все красные, зубы шатались и выпадали. Нам иногда подбрасывали во дворы еловые веточки. Мы их брали, кипятили и пили. Когда сгорели Бадаевские склады, люди ринулись туда. Моя мама тоже ходила. Она принесла земли с пепелища. Мы ее кипятили, потом процеживали и пили эту воду. Она была сладкая. Когда у меня вообще ничего не было, я жевала стеариновую свечку. Не помню, глотала я ее или нет, но жевала.

Люди ложились в постели и целыми семьями умирали. Были дружины, которые помогали их вытаскивать. А тех, кто падал на улице, обязаны были дворники втаскивать в подвалы.

По Лиговскому проспекту ленинградцы волокли на Волковское кладбище тела своих родственников, зашитые в простыни, на фанерке или на саночках. Ни досок, ни гробов не было. Люди не могли рыть ямы, они просто подвозили тела к высокому железному забору и оставляли там. Шли один за другим с этими ношами.

Ипатов Валентин

Я окончил 9 классов в ленинградской школе на Московском проспекте. 4 ребенка было у родителей. Еще до войны я работал в каникулы, чтобы немножко семью поддержать. В 1941-м наша артель стала производить военную продукцию — малозаметные препятствия — круглые сетки, которые растягивались, чтобы неприятельская пехота в них запутывалась. Мой дом на Средней Рогатке разбомбили, нас переселили на Смоленскую улицу, в школу, и моя артель тоже переехала на Смоленскую.

В первый налет немецкой авиации на Бадаевские склады я с товарищем дежурил на крыше, и нам удалось сбросить вниз одну зажигалку.

Постепенно паек стал меньше, а работали мы много, часов по 12 минимум, потом дежурства разные, ну и без родителей мне было тяжело. К январю я уже плохо ходил.

Умерших от голода сначала хоронили в гробах, как положено, потом зашивали простынями и увозили на саночках. Через какое-то время уже и на это не было сил — выносили умерших на улицу. Каждый день ездили машины, подбирали эти трупы и отвозили в общую могилу.

Я свалился совсем, была дистрофия III степени. Горбункова, врач 123-й поликлиники на Боровой, куда я поселился, мне выписывала молоко. Потом с Волховского фронта отец по разрешению командования приехал в Ленинград, он немножко меня поднял на ноги. Отец мог бы вывезти меня на Волховский фронт, но я был уже нетранспортабельный.

Потом военкомат дал мне путевку в столовую на Московском проспекте, 100, каждый день меня там кормили беленьким дрожжевым супом и чечевичной кашей, которую я очень любил. В мае 1942 года я уже начал ходить, правда, очень тяжело: на лестницу когда поднимался, сначала за штанину ногу поднимал, потом руками подтягивался, таким образом и передвигался. В трамвай еще тяжелее, потому что и там ступеньки. А трамваи пошли, по-моему, 19 апреля. Поправился я немножко и в конце лета попытался в армию попасть, потому что там было более регулярное питание, хотя тоже не обильное. Меня не взяли, еще раз отправили в столовую. В августе 1942 года меня призвали и отвели на Суворовский проспект, в школу радиоспециалистов.

Короткевич Галина

Я жила на Невском. На углу с улицей Герцена находился гастроном, к которому мы были прикреплены карточками. Я по карточкам получила 200 граммов мясных консервов. Иду и вижу: у первой парадной сидит мужчина лет сорока и пальцами выковыривает из своей банки консервы. Я говорю: «Что вы делаете, нельзя на морозе есть! Давайте я вас домой отведу». Он отвечает: «Девочка, иди, я знаю, что все равно умру. Только сейчас наемся». Когда я дошла до второй парадной, он уже упал.

Мужчины тяжелее переносили голод, чем женщины. Мои дальние родственники жили в Рыбацком. Вася работал инженером на «Большевике». Он был дома один, пришла соседская девочка, и он ее… зарезал. Как скотину, освежевал и засолил в бочке. Сварил суп, накормил дочку, когда та пришла. На следующий день пошел на завод и все подробно рассказал. Его там же, во дворе «Большевика» расстреляли.

Напротив моих окон, зимой, еле шла лошадь с телегой. Она споткнулась и упала. Она еще не умерла, а люди уже ее разрезали на куски. Я говорю это для того, чтобы все знали, что такое кошмар войны.

ВОСПОМИНАНИЯ:

Белоусова Татьяна

Я окончила курсы медсестер и начала работать в железнодорожной поликлинике. Там же работали мои мама и сестра. Когда прекратил ходить транспорт, мы добирались туда пешком. А когда ослабели, ночевали в подвале вместе с крысами и покойниками, потому что не в состоянии были идти домой. Крысы ходили, ничего не боялись, сидели, чистили брюшко, усики, смотрели на нас. Мы в них бросали что-то. А они сидели, как будто бы тут никого и нет.

Когда началась весна 1942 года, стали призывать чистить город, потому что он весь был залит нечистотами. Вышли работать все, кто как мог, потому что боялись эпидемии.

Потом появились грузовики. Мы понять сначала не могли, что они возят. А это, оказывается, выкапывали так называемых подснежников, людей, которые упали и замерзли. Буквально ломом выкапывали из-под льда и возили колоссальными штабелями. Сначала на Серафимовское кладбище, потом на Пискаревку. Там были братские могилы, куда этих людей сваливали и закапывали. В парке Победы была какая-то фабрика, там сжигали трупы. Тот, кто еще жив остался, возмущается, что сейчас там устраивают разные ларьки и прочее, потому что этот парк весь посыпан пеплом сожженных людей.

Королева Зинаида

Перестали ходить трамваи, добиралась пешком оттуда, где сейчас станция метро Чернышевская до Старо-Калинкина моста, на проспект Газа, в наше ателье. Последнее понижение продкарточек было 11 ноября, а первая прибавка — 25 декабря. Я сама кота ела. Пришла в семью двоюродного брата, он был на фронте, меня посадили за стол, угостили котлеткой, а потом и говорят: «Зина, а ты знаешь, что ела? Мы убили своего Пушка, это котлетка из него».

Шла один раз на работу рано утром. Увидела напротив парадной красную тряпку. Подумала: помыл человек пол и бросил. А после меня приходят девочки и говорят: «Зина, а ты ничего не видела? Там милиция и народ». А это, оказалось, голова девушки. Мама ее работала где-то поваром, и они продавали на Сенном рынке мясо и то, что можно было на студень сварить.

Я сама лично ела студень из клея. Я получала 250 граммов хлеба. Семья была 7 человек. Папа получал 250 граммов и сестра, это значит 750, и на троих неработающих по 125, вот разделите это на всех. Жгли соль у нас. В тряпочку завернем, сожжем и посыпем на хлебушек. Привкус получался такой, будто бы с яичком ели.

Может быть меня спасло еще то, что у одной нашей сотрудницы племянница работала на заводе Степана Разина, и там были жженые соевые бобы, и вот мы их ели. Люди даже землю ели, которую брали на месте сгоревшего Бадаевского склада, она была сладкая.

У меня умер брат, через два дня умерла мама, а еще через день умер отец. Вымыла их, зашила в простынь и рядом положила троих. Выписала акт о смерти у квартального и с сестрой отвезла их в морг, который находился напротив Финляндского вокзала. Накрыла одеялом и написала: прошу похоронить в одну могилу. Они похоронены на Пискаревском кладбище. 15 декабря умерла сестра, ее тоже вымыла, зашила и отвезла в морг. Осталась пятилетняя младшая сестренка. Я ее в детский садик устроила, потом эвакуировали в Алтайский край. Всех детей и военные предприятия эвакуировали. А мне не предлагали.

На улице Москвина, начиная от входа в приемный покой Александровской больницы, трупы были, как дрова в поленнице сложены, как раз по плечо. Это было что-то страшное. Очень много их было. Идет человек, падает и тут же умирает, а помогать ему сил ни у кого не было.

Москаленко Нина

Мы с мужем и знакомая семья военных хоронили детей. Мы — своего двухмесячного ребенка. Нечем было кормить. Результат — вздутие кишечника. Нас на машине подвезли к Волковскому кладбищу. Вы, наверное, знаете, что его окружает высокий железный забор. Так вот этот забор доверху, в 4 или в 5 рядов был уложен трупами. Но уже без простыней. Это жуткая вещь. Сразу сердце куда-то опустилось в пятки. Мы пошли по кладбищу. Надо было пройти до Дунькиной горки. И вот что я увидела. Стоит пирамида метра 3 в диаметре из женских трупов, во весь рот выставлены, голые, и у всех развернуты ноги. Что за люди это сделали? Было страшно смотреть. Прошла мимо. Молча, не кричала, не плакала. Стоит такая же пирамида из мужских трупов. Иду. За каждым кустиком маленькие детские трупики лежат. И вдруг смотрю: красивая женская голова блондинки, отрубленная лежит. Что дальше было думать? Почти весь город в трупах.

Когда пришла весна, появились грузовики. А нам сказали, что милиция вся умерла с голоду, что у нас вообще мужчин почти не осталось. Даже брали инвалидов в охранные войска. Думаю: каким образом появились эти грузовики? И что в них? Раньше в них, я видела, возили на мясокомбинат скотину. Но теперь, оказалось, возили трупы людей. Грузовики за грузовиками шли на Пискаревское кладбище. Там мой дядя жил. Рядом с его домом динамитом взрывали почву. Грузовики подъезжали и, как мусор, наших ленинградцев в образовавшиеся ямы сгружали. Потом пришлось дяде Мише работать на этом кладбище. Он говорил: «Идешь, тут торчит нога, там голова».

Юркин Григорий

Всю блокаду я был в Ленинграде, от начала до конца. Скопилось очень много трупов, и решением командования Ленфронта поручено было нашему полку собирать их и вывозить на Пискаревское кладбище. Зима была: 30 градусов мороза, земля промерзла почти на 1,5 метра. Инженерному батальону поручили делать траншеи. Пиротехники выезжали по ночам, сверлили лунки в земле, твердой, как гранит, закладывали взрывчатку и взрывами рыхлили землю. Днем саперная рота вручную копала могилы. А нашей противохимической роте пришлось закладывать в траншеи трупы. В течение почти трех месяцев, с декабря 1941-го по февраль 1942 года наша рота захоронила на Пискаревском кладбище 380 тысяч ленинградцев. Представляете, что это значит — 380 тысяч! Уже сами мы еле-еле двигались, потому что питания не было. Из положенных 300 граммов хлеба нам давали только 150 граммов и 75 граммов сухарей, которые даже в воде не размокали, не знаю, из чего они были приготовлены. Рота потеряла более половины людей.

Люди погибали не от снарядов и не от бомб, а от истощения. Часто нас привозили на кладбище на машинах. Жили мы в это время на Московском проспекте. Обратно везти — горючего не было, приходилось идти пешком, многие не доходили до казармы, падали. Мы их в какой-нибудь дом заносили, на следующий день приходили, а они уже мертвые. Или отправляли их в госпиталь, а оттуда — все равно на кладбище Пискаревское. Вот это было самое трагическое.

Машины шли на Пискаревку по Кондратьевскому проспекту, а там был переезд через железную дорогу. Возле него — спуск крутой, а потом подъем, машины часто застревали. А рядом с Богословским кладбищем находился большой песчаный карьер, к нему даже трамвайная линия была подведена, и кто-то додумался сделать над этим карьером эстакаду метров 5 высотой и, наверное, 4 длиной. Так шоферы, вместо того чтобы ехать на кладбище, заворачивали туда и с эстакады сбрасывали трупы. Сколько их туда сброшено — страх и ужас. В радиусе примерно 50 метров лежали трупы, засыпанные немного землей и снегом. На этот карьер 5 лет возили землю, и она все время оседала, пока не установилась совсем. Сколько там было людей, никто не знает, их, конечно, никто не считал. Сейчас там сделана площадка, на которой установлена простая доска, что тут похоронены люди.

Михайлова Ольга

Мой папочка умер в блокаду. 28 февраля 1942 года мне диспетчеры говорят: «Оля, приходи скорее на завод, там отец твой умирает». Я бегом туда. Больница была вся переполнена. Умирающих клали в заводоуправлении на первом этаже. И там мой папочка. Лежит в финском пальто… Это пальто у него еще с Зимней войны осталось. Я к нему наклонилась, шепчу: «Папочка, папочка…» В это время приходит директор завода, говорит: «Доченька, почему ты плачешь? Кто это?» Я отвечаю: «Это папа мой. Ему укол не делают. Я прошу — не делают». А рядом со мной санитарка говорит: «Мы умирающим укол не делаем». Директор добрый был, он попросил сделать. Папа открыл на минутку глазки, посмотрел на меня и закрыл. Умер. Директор мне сказал: «Не беспокойся доченька, мы папу твоего похороним. А мама как?» Я плача, говорю: «Мамочка лежит, уже не встает с кровати». Он достал блокнот из кармана и что-то там записал: «Не беспокойся, доченька. Постараемся помочь». И дальше ушел на обход.

Всю блокаду мне помогал завод. Я очень довольна. Давали разные стахановские талоны, дополнительные. У нас булочная была рядом с домом, мы ходили туда и еще покупали талончики: крупяные, мясные. Денег много было, нам платили хорошо, а куда их девать?

Один раз меня надули. Мама говорит: «Лелечка, сходи, купи хлеба». Рядом с Обводным каналом был черный рынок, и там все продавали, можно было купить что угодно. Я пошла. Вижу, мужчина продает сало и масло. Я купила у него, а когда пришла домой, развернула, мама побледнела и говорит: «Ой, господи боже мой! Что же ты купила? Это не масло, а стеарин». Вот такие мошенники были в блокаду.

Помню еще, когда сгорели Бадаевские склады, мы с девчонками ходили туда за землей. Принесем целое ведро земли, нальем в него воды, а потом процеживаем. Земля была сладкая, и мы пили такой чай. Соседка по коммунальной квартире работала на Кировском заводе в канцелярском отделе. Там был клей столярный, и она нам давала иногда плиточку маленькую этого клея. Мы варили его и кушали. А потом другая соседка где-то купила мясо. И оказалось, что это человечина. Ее в милицию забрали. Там она рассказала, у кого и где взяла, ее отпустили.

Мама умерла спустя две недели после смерти отца — 13 марта 1942 года. Я пришла домой с работы, а она уже мертвая лежит. Первая мысль была: «Как хоронить?» Я взяла саночки, завязала ее в простынь и пошла по Обводному каналу. Долго шла, на Лермонтовском проспекте, у памятника Лермонтову, складывали мертвых. Там — высокая гора покойников, без простыней, как дрова сложены. Рядом старик сидит в тулупе: «Что, девчонка, привезла?» Я ответила, а он встал, взял тело мамы и на самый верх закинул. Я заплакала, и так в слезах домой пришла. Я осталась одна. Сирота. Дома никого нет. Сидела на кухне и думала: «Хорошо, что папочка успел окна толстыми досками забить, только щелку оставил». Однажды в нашем дворе разорвался снаряд. И осколки попали даже через эту маленькую щелочку на кухню. Меня не было рядом, а то, может быть, и погибла бы.