Чтение онлайн

Иной позиции придерживался председатель Торговой палаты Роберт Горн, который 26 мая представил кабинету меморандум, предлагающий возобновить торговлю с Россией, если она проявит себя как надежный партнер — и в первую очередь согласится выплатить дореволюционные долги и возместить конфискованную собственность британских граждан. Предвидя, что добиться согласия Москвы будет трудно, уступчивый лорд предложил начать торговлю сразу же, не дожидаясь заключения политических соглашений, а также разрешить торговать с Россией всем британским подданным. Но в итоге правительство предпочло точку зрения Керзона и решило сперва заключить политическое соглашение, а уже потом обсуждать вопросы торговли.

Красина это не огорчало — он видел, что Ллойд Джордж настроен договариваться, и надеялся, что этот хитрый политик сумеет переиграть консерваторов. Но международное положение не способствовало переговорам; премьер не мог отказаться от требований прекратить революционную пропаганду и признать дореволюционные долги, что, в свою очередь, было неприемлемо для Советского правительства. В апреле 1920 года Польша, вооруженная Францией и Англией, вторглась в советскую Украину, что британская пропаганда весьма искусно представила как нападение «кровожадных коммунистов» на молодое Польское государство. К тому же после первых успехов поляки были отброшены, и Красная армия действительно вторглась в пределы Польши. На встрече 31 мая Ллойд Джордж и Красин обсудили войну, и премьер заявил, что его правительство не поддерживает Польшу и не поставляет ей оружия, что было откровенной ложью.

Несмотря на то что переговоры откровенно буксовали, Красин понравился Ллойд Джорджу, назвавшему его «первым советским, с которым можно договариваться». Он быстро покорил и других англичан, включая журналистов, которые с тех пор повсюду преследовали его. Ему на руку играло то, что британцы всегда уважали деловитость, чувство юмора и безупречный вкус в одежде. Семен Либерман описывал его так: «Высокий, смуглый, с живыми и широкими жестами, он повсюду обращал на себя внимание. Аккуратно подстриженная бородка клином удлиняла его продолговатое лицо с высоким лбом и черными с проседью волосами, гладко причесанными на пробор. Когда он улыбался, обнажались прекрасные белые зубы, а ямочка на щеках углублялась, делая его лицо еще более привлекательным. В его умных, хитровато сверкавших глазах серьезность чередовалась с задорным весельем: посмотрев на Красина, можно было представить себе, что он, наверное, в детстве был шалуном и проказником. Он всегда был отлично одет, его галстук соответствовал цвету костюма и рубашки, и даже булавка в галстуке была воткнута как-то особенно ловко и щегольски». Лепившая его бюст скульптор Клэр Шеридан (позже она стала подругой жены и дочерей Красина) в августе 1920 года записала в дневник: «Он спокоен, искренен, горд, держит себя с достоинством, лишен тщеславия и самомнения, его анализ людей и вещей научен. У него прямой, немигающий взгляд, чувствительно вздрагивающие ноздри, пока не улыбнется, твердо сжатые губы, волевой подбородок».

Обаяние Красина испытали на себе не только Ллойд Джордж, но даже неуступчивый лорд Керзон, оценивший его ум и способности. Сотрудник британского МИД Д. Грегори писал, что «их тянуло друг к другу, между ними не было личной неприязни и ожесточения». Как ни странно, в Лондоне к Красину относились лучше, чем в Москве, где его откровенно недолюбливали не только Литвинов, но и сам нарком Чичерин. Об их отношениях

Т. О’Коннор пишет: «Значительные расхождения во взглядах и различия характеров должны были обусловить разногласия между ними… И все-таки, несмотря на разногласия, касающиеся, в частности, англо-советских торговых переговоров, Красин и Чичерин уважали друг друга за опыт, знания, самоотверженность и ответственность в работе. Чичерин признавал, что Красин имел больше авторитета, чем он, в британских политических кругах и лучше кого бы то ни было подходил для нормализации отношений с Англией».

Если бывший меньшевик Чичерин при всей официальной правоверности оставался далек от коммунистического фанатизма, то Литвинов не прекращал обличать Красина за «беспринципность» и «соглашательство». Он и некоторые другие члены делегации считали переговоры только ширмой для контрабанды в Англию революционных идей, Красин же не соглашался с этим и всерьез предлагал наладить взаимовыгодное сотрудничество двух стран. Как ни странно, его позицию поддержал Ленин; в 1920 году он уже осознал, что мировая революция, на которую еще надеялись многие, не состоится и Советской России, чтобы выжить, нужно наладить хоть какие-то отношения с капиталистическим миром. А заодно попытаться расколоть единый антисоветский фронт западных держав, ссоря их между собой. Эту позицию в конце концов поддержал и Чичерин, хотя в первое время он тоже требовал от Красина максимальной жесткости на переговорах. В депеше советскому представителю от 6 июня он предупреждал, что Ллойд Джордж попытается «загипнотизировать» его, чтобы добиться своих целей без какой-то компенсации, «что есть чистое мошенничество».

На английских участников переговоров давили не меньше, чем на советских, — в основном этим занималась консервативная пресса, уверявшая, что советские делегаты приехали в Англию разжигать беспорядки и расшатывать Британскую империю. Консерваторы устно и письменно заявляли, что экономика России разрушена, торговать ей нечем и всякое налаживание экономических отношений будет поддержкой «кровавого» большевистского режима и изменой союзническому долгу. Лейбористские газеты и профсоюзы, напротив, всячески приветствовали контакты с Советской Россией. Лейборист О’Грейди, выступая в парламенте 7 июля, заявил, что торговые палаты Лондона и других крупных городов, если бы власти интересовались их мнением, большинством голосов одобрили бы возобновление торговли с Россией.

Второй раз Красин встретился с британским премьером 7 июня. На встрече он пообещал — правда, в самых расплывчатых выражениях — прекратить пропаганду революционных идей на Востоке, если Британия откажется от недружественных действий в отношении России. А 9 июня советская торговая делегация учредила акционерную торговую компанию «Аркос», единственным держателем акций которой стал НКВТ. Ее создали не для самих торговых операций, а для контроля за ними и регулирования коммерческой деятельности. В последующие несколько лет через «Аркос» оформлялись все англо-российские торговые сделки.

Инициатива учреждения «Аркоса» целиком принадлежала Красину, который 19 мая в письме в Наркомвнешторг, копии которого были посланы Ленину и Чичерину, изложил свое мнение по данному вопросу: «Единственно надежным способом в настоящее время надо признать учреждение в каждой стране одного, а еще лучше нескольких акционерных обществ с обеспечением за нами абсолютного большинства акций и с назначением в управление этими предприятиями наших доверенных людей, коим должно принадлежать ведение всего дела». Через такие акционерные общества Красин считал возможным не только организовать экспорт в Англию советских товаров и импорт британских, но и привлечь к этому торговый флот РСФСР, что стало бы стимулом к его восстановлению и развитию.

Красин с младшей дочкой Тамарой. [Семейный архив К. Тарасова]

«Аркос» начал работать после юридического оформления летом 1921 года. Компания имела свой офис в самом центре лондонского Сити и собственный банк — «Arcos Banking Corporation Ltd» с уставным капиталом 700 тысяч фунтов стерлингов. Во главе ее Красин постарался поставить близких к нему людей; председателем правления был назначен его земляк из Сибири Александр Квятковский, знакомый ему еще по студенческому движению 1890-х годов. Одним из директоров компании стал Георгий Соломон, которому Красин протежировал с тех самых пор, как они оба пошли на службу к большевикам. В 1918 году по его протекции Соломон получил должность советского консула в Гамбурге, где вскоре начались беспорядки. Красин писал жене: «А Жоржик-то наш остался в революционном Гамбурге, и немецкое правительство не могло его выставить. Еще, чего доброго, окажется там губернатором или президентом». В итоге его все-таки выслали в Россию, где вскоре он стал замом Красина в Наркомторгпроме, хотя многие возражали против этого назначения. Не любивший Соломона В. Воровский писал Ленину: «Фактически Комиссариатом руководит Г. А. Соломон (увы, не мудрый!), человек, во-1-х, не наш, во-2-х, очень мало смыслящий в деле, в 3-х, болтун и обезьяна… К сожалению, Леонид Борисович питает слабость к Соломону и защищает его от нападок. Но это патологическое явление психики Леонида». В марте 1920 года Красин был вынужден отправить своего друга в торгпредство в Эстонию, где тот тоже не прижился, а в следующем году перевел его в «Аркос».

Следующая встреча Красина с Ллойд Джорджем состоялась 16 июня 1920 года, после того как Красная армия перешла в наступление на польском фронте. Некоторые горячие головы в руководстве партии уже мечтали о захвате Польши и дальнейшем продвижении в Европу («Даешь Варшаву — дай Берлин», — пелось в популярной тогда песне). В этих условиях желание договориться с большевиками усилилось, и накануне встречи Красина известили, что Англия прекращает всякую поддержку Русской армии Врангеля в Крыму. Красин на переговорах отметил, что французы, союзники англичан, все равно помогают как Врангелю, так и Польше, и предложил английскому правительству оказать на них давление. В целом, как и раньше, его тон был примирительно-деловым. Он даже намекнул на возможность того, что Россия признает дореволюционные долги, но только британским частным лицам, а не правительству, а в Англии (в отличие от Франции) доля таких долгов была весьма невелика.

Несмотря на успокаивающие речи Красина, Ллойд Джордж читал перехваченные британской разведкой инструкции Чичерина и знал, что Москва не отказалась от жесткой линии. На последней встрече с премьером 29 июня советский представитель зачитал ему продиктованный из центра меморандум, в котором содержались те же политические обвинения, с которых начинались переговоры. В ответ Ллойд Джордж выдвинул ультиматум: в недельный срок ответить, готова ли Советская Россия выполнить английские условия, чтобы добиться торгового соглашения. Тридцатого июня Красин на британском эсминце отбыл в Таллин, откуда направился в Москву. Получив «добро» от Ленина и его соратников, он 7 июля уведомил правительство Великобритании, что его условия приняты.