Чтение онлайн

И снова его ужаснуло то спокойствие, с которым она произнесла эту фразу, - спокойствие, которое не позволяет ничего обратить в шутку. Но до шуток ли было ему...

– Анна,- проговорил он через силу,- почему ты говоришь о ненависти, когда видишь сама, что я просто и бессмысленно продолжаю тебя любить?

Она долго и внимательно смотрела на него, и слова он не мог понять, что же кроется, за этой паузой, потом сказала:

– А если любишь, то зачем мы сейчас говорим все это друг другу? Пойдем работать, я уверена, что у тебя в блоке обеспечения еще полнейший бедлам.

Она встала, деловито затянула поясок и направилась в блок обеспечения - разгребать полнейший бедлам, и он обреченно поплелся следом, зная, что там все в порядке, и приборы зачехлены, и киберы размонтированы, и анализаторы обесточены, придраться не к чему, но она критически скользнула светлым оком по синтериклоновым чехлам и постучала носочком плющевой туфельки по лежащему на полу течеискателю:

– Год-два он проваляется в безопасности, а вот три-четыре десятка лет - вряд ли. Станцию может прошить, при спадении давления синтериклон выдержит, но вот застежки... У тебя есть под рукой хотя бы гипоцем в аэрозольной тубе? Залить все швы - пустяковое дело, до обеда управимся, только зверюгу своего убери, нюх у него тонкий, еще зайдется...

Ни в какой инструкции о залитии швов вакуумным пластиком и речи не было, но Алан послушно приволок коробку с яркими тубами, и они добрых два часа предавались этому занятию, и она действительно хорошо знала свое дело - неплохой химик-аналитик, она, как и все члены комплексных экспедиций в Дальнем Пространстве, умела и могла непредставимо много для хрупкой и взбалмошной молодой женщины. Он, не пряча жадного взгляда, неотрывно следил за ее движениями, за тем, как острые коленки обрисовываются под светло-зеленым платьем, заляпанным пенными кляксами, как дисгармонично розовеет ободранный правый локоть, и, боясь до конца признаться себе в том, что только такая и только сейчас она и близка ему по настоящему, он молился теперь об одном: только бы она не устала, потому что когда кончится эта суета - еще черт ее знает, что Анна выкинет...

Устала она неожиданно, и присела прямо на какой-то зачехленный прибор, и сказала:

– Ну, вчерне вроде все дырки заткнули, а если где и осталось, то гори оно синим огнем, ладно?

– Ладно, - восторженно согласился он.
– А хочешь, я тебе настоящий синий огонь учиню?

– Пунш?
– живо заинтересовалась она.

– Почему это - пунш? Вот уж, действительно, чисто женские ассоциации... Просто у меня небесный свет в семидесяти вариантах. Для себя я полагаюсь на случайный выбор, но если ты хочешь, я покопаюсь в катушках и найду настоящее северное сияние. Хочешь?

– Ты мне найди лучше кусочек хлеба с маслом...

– Господи всевышний, творец черных дыр и прочего космического непотребства! Да я тебе сейчас такого наготовлю... Иди, мой руки.

– Иди, иди... А если у меня ножки не ходят?

Он схватил ее на руки и, не вполне соображая, что делает, потащил не в душевую, а через всю лужайку, к бассейну. Бесцеремонно потряс, освобождая ноги от туфелек, и когда они шлепнулись на траву, усадил ее прямо на низенький барьерчик, так что босые ступни окунулись в теплую воду.

– Тухти!
– крикнул он и, когда еж примчался, виляя хвостами и тем выражая предельную готовность к выполнению приказов, велел:

– Отнеси эти плюшевые галоши в комнату и не смей их приносить, как бы тебя ни обхаживали. Будут взятки совать - попробуй только дрогнуть!

– Обречена на босоножество?
– с любопытством спросила Анна.
– Ножки наколю. Белые.

– А ты вообще больше не будешь ходить. Отныне и во веки веков. А токмо пребывать у меня на руках.

– Отныне. И во веки веков, - она произнесла это с таким спокойствием, что снова у него всколыхнулось что-то внутри.

Не к добру...

– Ты поплещись, - крикнул он как можно веселее, отгоняя эту непрошеную тень, - ты побрязгайся, а я уж что-нибудь приготовлю. Ты ведь у меня не привереда?

– Я у тебя не привереда, - проговорила она так спокойно и так обстоятельно, словно после каждого слова ставила точку.

Он отмахнулся от этого спокойствия, как от наваждения, и помчался на кухоньку. Врубил комбайн на сверхскоростной режим. Бросился обратно, к теплой раковине бассейна, отражавшего безоблачное золотое небо.

– Страшно окунаться, - призналась Анна.
– Такое впечатление, что по поверхности разлилась какая-то тонюсенькая пленочка. Вылезешь из воды - и на тебе все цвета побежалости, как на придорожной луже.

– Почто так непоэтично? Сказала бы - как на венецианской майоликовой чаше...

– Точно. Как на майоликовой лоханке!

– Анна, фу!

– Как на майоликовом урыльнике. Знаешь такое слово? Нет? Напрасно. Ты только вслушайся: ур-рыльпик!

– Анна!

– А как звучит! Это же серебряный взлет фанфар под барабанную дробь! Ах, Алька, не умеем мы слышать... Урыльник!!! Да с этим словом надо бросаться на подвиг, в битву...

– Ежа постеснялась бы.

– Ах да, братья наши меньшие... Между прочим, это у меня голодный бред. Где обещанный кусочек хлеба с маслам?

– Ой, бедная моя, я сейчас...

– И с икрой!
– крикнула она ему вдогонку.

Он слетал на кухню и тут же вернулся, нагруженный, как гобийский дромадер. Край скатерти, перекинутой через плечо волочился по траве.

– Замори червячка, а там и картошка спечется.

– Это какой такой червячок имеется в виду?
– подозрительно спросила она.

– Не знаю... Фольклор, - растерялся он.

Она посмотрела на него и фыркнула:

– Знаешь, какой ты сейчас со стороны? Как будто опустил все иголки и подвернул их под себя.

– И стал нежно-сиреневым.

– А что, эти твари еще и цвет меняют? Ты, между прочим стели скатерку, раз принес.

– Меняют, куда же им деться. В зависимости от настроения. Подержи-ка хлебницу... А знаешь, перетащу-ка я тебя во-он туда, у меня там две грядочки - одна с зеленью разной, петрушкой да кинзушкой, а другая - с клубникой.

– Живые?
– восхитилась она.

– А как же? Пока я по другим маякам шастал, у меня тут специальная программа работала, поливально-светоносная. По точнейшему субтропическому графику. Зато всегда на столе - свежая закусь.

– Закусь! А...

– «А» тоже имеет место. Контрабандой, разумеется, но ты моя законная жена, а посему не можешь свидетельствовать против меня на суде.

– А что, были такие правила?

– Ага. Когда были суды. Ну, посиди еще немного, моя умница, я все устрою.