Чтение онлайн

Так и на Кавказе. С одной стороны, он рвется в самые опасные схватки, дружит с самыми отчаянными офицерами и одновременно восторгается смелостью и свободолюбием горцев, не желающих подпадать под опеку Российской империи даже на самых выгодных для них условиях. Впрочем, настоящих боевых действий в свою первую ссылку на Кавказ он так и не дождался. Пока в Тамани ждал почтового судна до Геленджика, пока ждал в Ставрополе оформления всех документов и получения путевых денег, государь Николай I сам отправился в поездку на Кавказ, и в Тифлисе 11 октября 1837 года среди других государевых помилований и снисхождений, усилиями всё той же неутомимой бабушки Елизаветы Алексеевны, было подписано и прощение прапорщика Лермонтова, и отдан высочайший приказ по кавалерии о переводе «в Гродненский гусарский полк корнетом». Поэт В. А. Жуковский отмечает в дневнике: «Пребывание в Новочеркасске. Прибытие государя… Прощение Лермонтова…»

Уже после прощения, наконец-то, в конце октября 1837 года Михаил Лермонтов отправляется в свой назначенный ему Нижегородский драгунский полк, проезжает через всё Закавказье — «был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии». С тех пор и азербайджанцы, и грузины считают его своим поэтом. В Азербайджане познакомился с поэтом Мирзой Ахундовым, который и рассказал ему сказку, ставшую основой лермонтовской поэмы «Ашик-Кериб». В Грузии побывал в Цинандали, где сдружился с семьей Александра Гарсевановича Чавчавадзе. Наконец, 1 ноября 1837 года в «Русском инвалиде» был опубликован высочайший приказ о переводе Лермонтова в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк. За этот менее чем годовалый период пребывания на Кавказе поэт не только написал и даже опубликовал свои ставшие классическими произведения, но и продумал весь замысел романа «Герой нашего времени», замыслил многие свои восточные поэмы. Пусть и не повоевал по-настоящему, но возвращался с Кавказа с чувством победы. Он не столько воевал, сколько странствовал и записывал увиденное, общался с Александром Александровичем Бестужевым-Марлинским, с декабристами, служившими на Кавказе рядовыми. Там же познакомился и с князем Александром Ивановичем Одоевским. Позже он написал стихотворение на смерть этого яркого и талантливого человека, одного из декабристов, из Сибири прибывших на Кавказ.

Как часто и бывало у Лермонтова, которого никак не хотели воспринимать как большого поэта его многие сотоварищи, после появления этого стихотворения памяти Одоевского на Лермонтова набросились друзья Одоевского, в том числе и декабристы. Мол, не помним их дружеского общения… И не видели его рядом с декабристом. Вместо того чтобы восхититься таким поэтическим посвящением памяти их товарища, они бросились протестовать. Чему и зачем? Лермонтов и Одоевский вместе были на Кавказе в тот период — это факт. Они были знакомы — это тоже факт. А проникать в глубину их знакомства, даже, может быть, и мимолетного, никто, кроме самого поэта, не вправе. Даже если они встречались один или два раза, поэт имел право написать то, что он написал. Остается только поражаться низкой культуре так называемого дворянства, не способного понять восхитительное поэтическое слово, прочувствовать глубину его образов. Генерал Филипсон якобы берет под защиту князя Одоевского: «Не могу понять, как мог Лермонтов в своих воспоминаниях написать, что он был при кончине Одоевского. Его не было не только в отряде на Псезуаппе, но и даже на всем берегу Черного моря». Как Филипсон мог назвать поминальное стихотворение воспоминаниями (ибо больше ничего об Одоевском Лермонтов не писал)? Или вообще, как и многие другие, писал свои заметки на основании светских сплетен? Бог им всем судья. Но как же все они ненавидели гениального поэта, явно выпирающего из их слоя светской черни. Ненавидят и до сих пор.

Михаил Лермонтов был переведен в Новгород в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк 11 октября 1837 года, но, как всегда, добираться до места службы, даже возвращаясь из ссылки, поэт не спешил. Жил в Пятигорске, в Ставрополе, как бы по своему вечному «нездоровью», затем побывал в родной Москве, в Петербурге и лишь 25 февраля 1838 года добрался до Господина Великого Новгорода.

Эта глава о необычном, северном Лермонтове. Как правило, с Русским Севером связывают таких поэтов, как Николай Клюев, Гавриил Державин, родившихся в Вологде и Череповце Батюшкова и Северянина. И уж никак не южного, кавказского Лермонтова. К тому же о чухломских корнях Лермонтова многие вообще не догадываются. Даже в десятитомном собрании сочинений 2002 года умудрились шотландских предков Лермонтова послать вместо Галича Костромской губернии в украинскую Галицию. Но помимо Чухломы поэт еще с юности был одержим легендами о новгородской вольнице.

Проезжая из Москвы в Санкт-Петербург, каждый раз любовался и рекой Волхов, и древними руинами. Довелось ему и послужить рядом с Новгородом, узнать эти края поближе. И потому для него была так близка северная сосна, дремавшая в снегу на голой вершине, и пальма, растущая на кавказском горючем утесе. К тому же именно в этот лермонтовский период 30-х годов XIX века началось романтическое увлечение скандинавскими и финскими мифами и легендами.

Не прошел мимо финского увлечения и молодой Мишель Лермонтов. Вот так и возникла его чудная «Жена севера». Но вернемся сначала к его кратковременной новгородской службе, отмеченной им самим в поэзии разве что эпиграммой на белокурого немца Цейдлера. Все остальные так называемые северные стихи Михаила Лермонтова были написаны или раньше, в московско-петербургский период, или позже.

Высочайшим приказом от 11 октября 1837 года Михаил Лермонтов был переведен из места своей первой ссылки на Кавказ в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, стоявший под Новгородом. Как всегда добирался Михаил Юрьевич неспешно, с заездами в Пятигорск, Ставрополь, Елисаветград, вероятно, в Тамбов, в родную Москву и в Петербург. По сути, он и в первой ссылке на Кавказе как следует не успел побывать, всё восхищался его природой… То же случилось и со службой в Господине Великом Новгороде. По-настоящему и не отслужил, добилась перевода в стольный Петербург обожавшая его бабушка Елизавета Алексеевна. В Петербурге, куда он приехал по пути в Новгород, он уже был принят в литературном обществе, многие пожелали у себя на балах увидеть новую знаменитость. Великий Жуковский пригласил его к себе с новыми стихами, подарил ему экземпляр своей «Ундины» с автографом, был в восторге от «Тамбовской казначейши». Но к литературным кружкам поэт так и не приблизился, былой светской компании не стало, ближайший друг Святослав Раевский еще пребывал в ссылке в Петрозаводске. Вот и заехать бы к нему в Петрозаводск Михаилу Лермонтову, ведь приглашал друг, как бы проездом в Новгород, жаль, поленился. В Петербурге поэт чувствовал себя предельно одиноким. Разве что писал стихи, трудился над очередной редакцией «Демона».

Не рвался он и к месту службы в Новгород. Он пишет в одном письме своему дядюшке Павлу Петровичу: «Петербург, 1 февраля 1838 г. Любезный дядюшка Павел Иванович. Наконец, приехав в Петербург, после долгих странствований и многих плясок в Москве, я благословил, во-первых всемогущего Аллаха, разостлал ковер отдохновения, закурил чубук удовольствия и взял в руки перо благодарности и приятных воспоминаний. Бабушка выздоровела от моего приезда и надеется, что со временем меня опять переведут в лейб-гусары; и теперь я еще здесь обмундировываюсь; но мне скоро грозит приятное путешествие в великий Новгород, ужасный Новгород…»

Вот в таком одиноком и пасмурном настроении прибыл поэт в давно уже его манящий «великий и ужасный» Господин Великий Новгород. Как всегда в жизни Лермонтова, с пребыванием его в Новгороде связана тоже некая двойственность. С одной стороны, с юных лет, с первых стихов для него, Великий Новгород был краем русской вольницы, свободной республикой, где жили его бунтующие герои. Где славянский богатырь Вадим восставал против варяга Рурика. Ему было интересно осмотреть все места, связанные с давней новгородской вольницей. С другой стороны, он ехал служить в этот город в проклятый период аракчеевских поселений, как он сам писал, в «ужасный город».

Его сослуживец А. И. Арнольди писал: «Дух Аракчеева, года за два-три перед тем скончавшегося, царил всецело над его созданием и порядок, заведенный при нем, всё еще сохранялся. Могу смело сказать, что для пользы службы лучшего места для стоянки полка и сыскать было трудно и оттого, как мне кажется, служба во всех своих проявлениях нигде так исправно не шла, как в нашем полку, да и вообще в тех полках нашей дивизии, которые были расположены, подобно нам, в таких же казармах, тянувшихся по Волхову до Новгорода».

Как строевой офицер, Арнольди был прав, служакам там жилось привольно, выполняй только все приказы. Но для вольного поэта эта справная аракчеевская службистиха казалась адом. Вот когда он не раз проклял свою учебу в Школе юнкеров. Поэту не место в военной казарме. Спасали его лишь сама поэзия да история вольного Новгорода.

Согласно словарю иностранных слов, составленному в 1891 году, «лейб-гвардия — войско, охраняющее особу императора». Одна из этих элитных частей — созданный в 1824 году по указу Александра I лейб-гвардии Гродненский гусарский полк дислоцировался в Варшаве или в Новгородской губернии. Из двадцати девяти полков российской гвардии было только четыре носивших имя городов: Московский, Санкт-Петербургский, Кексгольмский пехотные полки и Гродненский гусарский. Какое отношение полк имел к городу Гродно — неизвестно и военным историкам. Просуществовал полк до марта 1918 года, когда был расформирован по приказу Московского областного комиссариата по военным делам за № 236.