Лермонтов. Мистический гений
Шрифт:
Из-за поэмы «Гошпиталь» князь Барятинский люто возненавидел Лермонтова. Гораздо позже, после смерти поэта, его биограф П. А. Висковатый обратился и к Барятинскому за воспоминаниями и услышал самые негодующие слова: «…он называл его самым „безнравственным человеком“ и „посредственным подражателем Байрона“ и удивлялся, как можно им интересоваться до собирания материалов для его биографии».
Висковатый утверждал, что Барятинский был в числе людей, сознательно мешавших служебному продвижению Лермонтова. Впрочем, читатель может рассудить сам. В своей поэме в резко сатирическом тоне Лермонтов рассказывает с бытовой точностью о похождениях героев, за которыми стояли легко угадываемые прототипы: Лафа — он же Н. И. Поливанов, Михаил Шубин и др.
Но с явным гротеском Лермонтов изобразил прежде всего князя Барятинского.
Как вспоминает соученик Лермонтова по Школе юнкеров Александр Меринский: «Зимой, в начале 1834 года, кто-то из нас предложил издавать в школе журнал, конечно, рукописный. Все согласились, и вот как это было. Журнал должен был выходить один раз в неделю, по средам; в продолжение семи дней накоплялись статьи. Кто писал и хотел помещать свои сочинения, тот клал рукопись в назначенный для того ящик одного из столиков, находившихся при кроватях в наших каморах. Желавший мог оставаться неизвестным. По средам вынимались из ящика статьи и сшивались, составляя довольно толстую тетрадь, которая вечером в тот же день, при сборе всех нас, громко прочитывалась. При этом смех и шутки не умолкали. Таких нумеров журнала набралось несколько. Не знаю, что с ними сталось, но в них много было помещено стихотворений Лермонтова, правда, большей частью, не совсем скромных и не подлежащих печати, как например: „Уланша“, „Праздник в Петергофе“ и другие». В целом, насколько известно, вышло семь номеров журнала. Среди главных авторов — Михаил Лермонтов и… Николай Мартынов…
Начнем с сюжета «Гошпиталя». В Петергофском госпитале на антресолях жила одна древняя старушка, смотрительница, там же жил и крепкий мужичок, ямщик. И была у них молодая и прелестная служанка. Как-то князь Б. (Барятинский) поспорил с Лафой (Н. И. Поливановым) на шесть бутылок шампанского, что он этой же ночью завладеет молодой служанкой.
И ободренный винным паром Наверх вскарабкался наш князь; Прижал защелку — входит с жаром. Руками за х… свой держась; Чердак похабный, закоптелый Едва лампадой озарен, Говно и пыль со всех сторон. В широких креслах, в кофте белой, В очках, недвижна, как гранит, Слепая барыня сидит.Не разобравшись в темноте, князь налетел на старую барыню, задрал ей юбки и… принялся делать свое княжеское дело, спустив свои штаны…
Старушка кричит, прибегает ямщик и видит:
Худая мерзостная срака В сыпи, заплатках и чирьях, Вареного краснее рака, Как круглый месяц в облаках, Пред ним сияла!.. Свой огарок, Смутясь немного, мой Андрей Перекрестясь, приставил к ней… Не вкусен князю был припарок, И он немедля с языка Спустил лихого е…ка.Да еще и дубиной стал ямщик проходиться по княжеской спине. Князь кинулся из дверей, ямщик с дубиной за ним, и вдруг видят уже в другой комнате Лафу с молодой служанкой. Это лихой улан успешно вместо князя обслужил по всем правилам служанку Марису, пока тот возился со старухой. Затем еще и выручил князя из беды. Дал отпор ямщику.
Ужасней молнии небесной, Быстрее смертоносных стрел, Лафа оставил угол тесной И на злодея полетел; Дал в зубы, сшиб его — ногою Ему на горло наступил; — «Где ты, Барятинский, за мною, Кто против нас?» он возопил. И князь, сидевший за лоханкой, Выходит робкою стопой, И с торжествующей осанкой Лафа ведет его домой. Как шар по лестнице скатился Наш голожопый купидон, Ворчал, ругался и бесился, И, морщась, спину щупал он.Пришлось князю выставить ящик шампанского, «И, от друзей досаду скрыв, / Остался весел и счастлив…» Вот и вся скабрезная поэмка. Напиши это, очевидно, реально состоявшееся похождение кто-нибудь из юнкеров, прошло время, всё забылось бы, иногда соученики встречались бы и смеялись. Но князь А. И. Барятинский позже стал наместником Кавказа, фельдмаршалом, приближенным лицом императора. А Михаил Лермонтов стал великим русским поэтом. Каково наместнику Кавказа слушать за своей спиной до конца жизни хихиканья своих подчиненных. Да и перед детьми неловко. Естественно, и сегодня все наследники Барятинского люто ненавидят Михаила Лермонтова. В общем-то, обычная зарисовка будней военного училища, что в царское, что в советское, что в нынешнее время. Грубоватые нравы, доля натурализма, зафиксированные, хоть и шаржированные портреты юнкеров и сценки из юнкерской жизни.
В другой поэме «Петергофский праздник» добрую треть сочинения можно хоть сейчас в рекламный ролик видов Петергофа помещать.
Кипит веселый Петергоф, Толпа по улицам пестреет, Печальный лагерь юнкеров Приметно тихнет и пустеет. Туман ложится по холмам, Окрестность сумраком одета — И вот к далеким небесам, Как долгохвостая комета, Летит сигнальная ракета.В Петергофе как раз во время традиционного праздника проходили летние учения Школы юнкеров. И бравые юнкера с удовольствием интимно общались с дамами. На этот раз, по утверждению ряда современников, в поэме главным героем выведен Дмитрий Сергеевич Бибиков, юнкер лейб-гвардии Кирасирского полка с 7 сентября 1832 года. Ему и удалось заманить в кусты ядреную девицу. Всё бы хорошо, но девица потребовала денег, а как говорят в анекдоте, «юнкера с дам денег не берут»… И наоборот, дамам за удовольствия не платят.
И закатился взор прекрасный, И к томной груди в этот миг Она прижала сладострастно Его угрюмый, красный лик. — Скажи мне, как тебя зовут? — «Маланьей». — «Ну, прощай, Малаша». — «Куда ж?» — «Да разве киснуть тут? Болтать не любит братья наша; Еще в лесу не ночевал Ни разу я». — «Да разве ж даром?» Повесу обдало как варом, Он молча муде почесал. — Стыдись! — потом он молвил важно: Уже ли я красой продажной Сию минуту обладал? ‹…› Ты знай, я не балую дур: Когда е…у, то par amour! Итак, тебе не заплачу я: Но если ты простая б…дь,То знай, за честь должна считать Знакомство юнкерского х…
Наиболее скабрезной, на мой взгляд, получилась третья поэмка «Уланша». Всё о том же своем товарище Лафе (Н. И. Поливанове), который разводил юнкеров на летние учения по квартирам и заодно нашел молодую красотку, к которой позвал всех товарищей своих. Этакий крутой юнкерский групповой секс. Как и в предыдущих поэмах, никакой тонкой эротики, никакого томления, никакого изыска. Грязно навалились толпой на одну девицу, разодрали ее и, утомленные, утром разошлись по квартирам. Не хочется верить, что так всё и было. В молодежных подвигах всегда есть доля преувеличения.
«Народ! — сказал Лафа рыгая. — Что тут сидеть! За мной ступай — Я поведу вас в двери рая!.. Вот уж красавица! лихая! П…да — хоть ложкою хлебай! Всем будет места… только, други, Нам должно очередь завесть!.. Пред богом все равны… Но, братцы, надо знать и честь… Прошу без шума и без драки! Сначала маленьких пошлем; Пускай потыкают собаки… А мы же грозные е…аки Во всякий час свое возьмем!» ‹…› Мирзу не шпорит Разин смелый, Князь Нос, сопя, к седлу прилег, Никто рукою онемелой Его не ловит за курок… Идут и видят… из амбара Выходит женщина: бледна, Гадка, скверна, как божья кара, Истощена, из…бана; Глаза померкнувшие впали, В багровых пятнах лик и грудь, Обвисла жопа, страх взглянуть! Ужель Танюша? — Полно, та ли? Один Лафа ее узнал, И, дерзко тишину наруша, С поднятой дланью он сказал: «Мир праху твоему, Танюша!..» С тех пор промчалось много дней, Но справедливое преданье Навеки сохранило ей Уланши громкое названье!Хочется думать, что это юнкерские фантазии и не более. Я уж не знаю, как позже к этим поэмам относились ее герои, тот же Лафа, Князь Нос, Разин… Нет ни грациозности, ни шаловливости, ни куртуазности, нет даже и патологии, лихого извращенчества. Какое-то простое естество аристократических хамов. Может, поэтому эти поэмы и не осуждал Виссарион Белинский. Мол, любуйтесь на низкое поведение всех этих князьев и графов. За эротическими поэмами последовало и несколько скабрезных стишков на «голубые» приключения своих сотоварищей. Внимательно прочитав эти стишки, любой читатель поймет, что сам Лермонтов всех этих «удовольствий» более чем сторонился, скорее, высмеивал увлекающихся «голубизной» юнкеров. Но и в этих стихах поражает адресная их привязка. Я не знаю, как относился к великому поэту в течение всей жизни Павел Павлович Тизенгаузен, но в литературной памяти навсегда останется его увлечение сладостным пороком. Ему посвящено целое стихотворение «К Тизенгаузену».