Чтение онлайн

Но вот открылась дверь, и на крыльцо, кутаясь в шаль, вышла молодая темноволосая женщина. Посмотрев на улицу и зевнув, она ушла в дом. Видно, не заметила ничего интересного.

— Дом любовницы Хаммона, — сообщил Виланд. — И его хозяйка.

— Ждет милого друга? — предположила я, сев в маленькое ротанговое кресло. Номер мне понравился: небольшой, но вполне уютный.

— Вряд ли, — Виланд занял второе кресло, поставив его так, чтобы было видно улицу. — Просто вышла посмотреть, что за погода. Просто так.

— Что будем делать? — поинтересовалась я.

— Мы супружеская пара, которая вместе проводит отпуск, — ответил Виланд. Я невольно вспомнила о том, как иногда при взгляде на меня его просто переворачивает. Вот и сейчас его лицо едва заметно дрогнуло, словно он хотел затягивать петлю на моей шее, а не изображать любящего мужа. — Позавтракаем, переоденемся и отправимся на прогулку к карьерам. Потом — обед в каком-нибудь приличном месте. И все это — пристально глядя по сторонам.

Последнюю фразу он сказал отрывисто и сухо. Я раздражала его — просто потому, что была ведьмой. Виланд боролся с этим чувством, но это было трудно.

Попробуй одолей то, что копилось в тебе много лет. Вряд ли это получится вот так сразу.

— До завтрака еще полтора часа, — сказала я, посмотрев на круглые часы на стене. — Я переоденусь и немного прогуляюсь, если вы не против.

Сейчас это было правильным: подняться и уйти, чтобы лишний раз не злить инквизитора. Он успокоится, гнев, который копился и почти прорвался, уляжется, и я вернусь. Будем дальше делать общее дело.

Виланд нахмурился.

— Против, вообще-то. Сейчас нам лучше не разделяться. Что, если кто-то поймет, что вы ведьма? И вызовет инквизицию?

Он был прав, конечно. Я так и сказала:

— Вы правы, Арн. Но я чувствую, что вам не по себе в моем обществе. И не хочу, чтобы вы хотели меня раздавить.

Виланд поднялся с кресла, и я растерянно умолкла. От него сейчас шла настолько тяжелая волна, что хотелось упасть на колени и беспомощно закрыть голову ладонями. Мелькнула мысль, что он еще долго держался. Что он сейчас по старой привычке швырнет мне на шею зеленую петлю и будет смотреть, как я хриплю, захлебываясь слезами и мольбами, и царапаю горло, стараясь освободиться.

Это было настолько жутко, что у меня пальцы онемели.

— Ох, доктор Рихтер, — вздохнул Виланд. Приблизился ко мне вплотную — но вместо того, чтобы бросать петлю, осторожно заправил прядку волос за мое правое ухо.

От его пальцев веяло теплом. Это было далекое, почти потерянное воспоминание: вот я, совсем еще юная, стою у окна в университете, и Курт подходит ко мне и точно так же убирает прядку волос мне за ухо.

Господи, как же давно это было! Я была уверена, что забыла и свои чувства, и память, и боль, что ушли пятна солнечного света на стене, и мое простое и немодное светлое платье, и ту легкость, которая тогда наполняла мое тело и душу.

Все забылось — и все вернулось. Нахлынуло и смяло, сделав меня маленькой и слабой.

— Дело не в этом, Инга, — негромко произнес Виланд — так, словно хотел признаться в чем-то, и необходимость этого признания причиняла ему невыразимую боль. Мне захотелось закрыть ему рот ладонью, чтобы он молчал — да только руки не слушались.

Но он ничего не успел сказать. Гостиницу сотряс грохот, и дверь в наш номер сорвало с петель.

— Инга!

Мир наполняло негромкое шуршание морских волн и прохладный запах соли и водорослей. Волны набегали на берег и отступали, чтобы вскоре вернуться. Здесь было настолько спокойно, что я хотела остаться тут навсегда. Пусть будет море, и волны, и берег, и ни капли горя…

— Инга! Инга, очнись!

Это был не голос — это чужая тревожная мысль откуда-то проникла в мою голову. Заскулив от боли, я содрогнулась всем телом, и меня выбросило в гостиничный номер, на новенький ковер. Но если несколько мгновений назад здесь царило солнечное утро, то теперь в номере была непроницаемая тьма.

Рука Виланда стиснула мое запястье, и я услышала его голос:

— Инга, очнись. Инга!

— Почему… — рот наполнило отвратительной горечью, горло пересохло, и каждый звук приносил боль. — Почему здесь так темно?

— Это Сумеречник, — услышала я, и в ту же минуту Виланд подхватил меня и прижал к себе так крепко, что какое-то время я улавливала гулкое биение его сердца.

Тьма вокруг нас постепенно обретала форму. Теперь в ней ворочалось что-то тяжелое — я чувствовала его злобу. Мы были живыми — а оно ненавидело все живое и стремилось только к одному: жрать. Из мрака вынырнуло что-то похожее на сморщенные щупальца, усеянные десятками блестящих черных глаз, и я почувствовала, как что-то хлестнуло меня по боку.

Ткань пиджака с треском разорвалась, и кожу опалило болью. Мне почудилось, что злобная тьма рассыпалась язвительным смехом.

— Держись, — шепнул Виланд, и во тьме вспыхнул свет.

Сумеречник был похож на огромного осьминога — конечно, если бывают осьминоги с раздвоенной головой и чуть ли не сотней клубящихся щупалец. Свет не пришелся ему по нраву: Сумеречник разразился пронзительным тонким воплем, вскинул все свои щупальца, и я увидела, как в них открылось множество ртов, в которых теснились кривые иззубренные зубы.

Я бы заорала от ужаса, да голос куда-то пропал. Так я и смотрела на раззявленные пасти и извивающиеся щупальца Сумеречника, пока Виланд вдруг не развернул меня к нему лицом и не выдохнул:

— Держись. Все будет хорошо.

Хорошо? Да неужели! Пока было похоже на то, что Виланд собирался скормить меня этой дряни.

Еще одно щупальце выстрелило от Сумеречника в мою сторону, и в тот же миг я почувствовала, как что-то обжигающее наполняет меня и рвется вперед, к чудовищу. Энергия, которую выпустил Виланд, была такой, что на мгновение я ослепла и оглохла.

Все охватило ревущей зеленью огня. Сумеречник заверещал, отбиваясь от языков пламени, и комнату наполнило омерзительной вонью. Еще мгновение — и осьминог надулся и с грохотом разлетелся во все стороны горелыми клочьями плоти.

Я обмякла в руках Виланда, и он осторожно опустил меня на ковер и почти рухнул рядом.

— Живы? — услышала я и откликнулась:

— Жива…

Гостиничный номер снова наполнял яркий свет летнего утра. Я устало посмотрела по сторонам: весь номер был покрыт вонючими плевками черной жижи — вот и все, что осталось от Сумеречника.