Чтение онлайн

Ялла Бо вдруг вздрогнул всем телом, кресло под ним хрустнуло и заскрипело, он принялся беспокойно озираться и бормотать:

— Эй вы, обступившие! Соблаговолите склонить свои ухорыла к моему слову! Я ведь Начальные Буквы могу складывать, вереницы миров созидать и крушить… У меня Лазарь на подхвате! Если начистоту — величье мое с трудом поддается учету… Время скручено и кончаемо — Бо числа не знаемо и календаря не маемо… Мир раскололся до задницы, и трещина прошла! Ну вот, все и кончилось… Миграции мигрен! Сила и ликовани! Позывы к дефекации. Чефирный ветер! Вихрь пра-праны! Я заклинал язык — берись, заумь! Мне свыше дано оживлять персонажи — чтобы вылезали из-под обложки, вроде как сдвинув магийно плиту, и запах шел сырой разрытой земли…

Пиит, святогор, вывалился из кресла и грохнулся на пол. Тулово его сотрясалось в судорогах, выгибалось, зубы колотились, шея разбухала. Пена выступила на посиневших губах. Он бился затылком о резную ножку стола.

Кормилец осторожно поджал ноги, вздохнул:

— Завораживающе разнообразна жизнь… Знаешь, Ил, как аразы друг друга подзывают? Не манят ласково, как мы, а протягивают вперед лапу ладонью вниз и скребут воздух когтями… Так вот, у яллабошки этого припадочного — ишь, дрыгается — не просто набор телодвижений, а связный рассказ: герои, сюжет, корявые описания природы («вечерело, голова прижималась к затылку, и начинались конвульсии»), кульминация, развязка, зец с точкой, тоху-боху, хуе-муе, мораль оральная. Что ни дрыг — символ… Приохотить к обмозгованью!

Ил с интересом наблюдал. Пена меж тем хлынула из пиита фонтаном. Да это за большие финики надо показывать!

— Илыч! Там… «Эткинд» дай! — озабоченно попросил Кормилец.

Ил порылся в одежде и подал маленькую серебряную самописку с вечным пером. Кормилец схватил ее и принялся впихивать в рот пииту, разжимая стиснутые зубы, — чтобы тот, грешным делом, жало себе не откусил.

— Держи его, — крикнул он Илу. — К полу придавливай…

Пиит выл, Кормилец кряхтел, Ил сопел — для ритму. «Надоело, терпеж постепенно заканчивался», — сочинял он. Приступ, однако, пошел на убыль. Лихоманка отступала. Ялла Бо слабо застонал, откинувшись. Кормилец размягченно чесал ему «Эткиндом» темечко, крышечную чакру.

— Сейчас очнется, вопрошать начнет, — проворчал он.

Пиит открыл глаза и некоторое время лежал без движенья, глядя в потолок, где плавали светящиеся шары.

— Что реально стряслось, во имя священной Семерки? — спросил он тихо. — Рвало?

— Грибов переел. Бывает, — успокоил Кормилец.

— А почему упал?

— Падучая, — сухо объяснил Кормилец. — Услышанных молитв обычно признак верный… Хряп, и дело в шляпе — мартовская «федора». Кондрашка с ветерком. Правда, она чаще на Нахума зимнего трясет… Озаряло? Виденья были?

— Как не быть… Видел как вас. Многое. Небольших разглядел ангелов в ватниках, клюющих разбросанное просо просьб… и лущеный маис-шмаис молитв… Скажи дважды на ночь: «Куку, узы!» Плод сварен! Осталось его распознать… Я здоров, пишу стихи… Швобода в затворе…

Голос у пиита дрогнул, глаза заново закатились, усы обвисли, мокрая бороденка разлохматилась.

Кормилец вздохнул:

— Приход, всякому понятно. Ясно и Ешу. Шел старушек с текстом и свалился мягким местом. Великий, гля, писатель земли гузкой… Подустал буянить лешман наш, недержала слов. В каноссу в калошах… Разварился Ялла, головка бо-бо, как с бодуна. Плющит. Кумранское кумаренье. Дунамы дум… Надо побудить его поспать. Давай, Ил, уложим его, затолкаем засоню в чайник…

Кормилец, переваливаясь, прошаркал за книжные стеллажи и выволок оттуда старый скатанный зассанный полосатый матрас, весь в пыли и неприятных желтоватых пятнах. Развернул, кинул со шлепком в угол:

— Клади этого тюфяка на матрас.

Они уложили Яллу Бо на бочок, укрыли какой-то ветошью, подоткнули.

— Пусть поспит дедушек. Успенье… После грибов, говорят, дождь в голове моросит и строчки прорастают.

Кормилец рачительно заглянул в чайник — ничего случайно не осталось? — и засунул его снова жить под кресло. Подобрал с пола свалившиеся кружки, стряхнул со стола грибные крошки. Упорядочил пространство. Снял очки, подышал на них, протер платочком с монограммой «Б.В.Р.» Улыбнулся близоруко:

— А ты молодцом, Ил-стольник, славно напроказил — всех свалил, а сам на ногах. Стоик, столовер. Эдак я тебя приближу — в зубочисты переведу… И с женой моей, рассказывают, — кремень! А мне вот бог рогов не дал… Должна, кстати, быть глубоко благодарна, бесстыжая краса, природы совершенство… Как смеет косный муж-Кормилец, Натан безщастный, Аммон, не сбросивший рога, вахлак лохматый, коснеющим бескостным языком касаться лотоса Ея колен, что цвета раковины изнутри, копаться близ рейтуз, сопя… На кой ей, синеокой, мизрах-райхельгауз, очкварь-четырехглаз… Когда имеется по-над боком такой воин-интеллектуал в серебряном кафтане… Панфёра! Харизмат! Эх ты, Илок-стоха, стохастический схоласт! Вашему брату, дворовому человеку, коли сенные девки под рукой, да требник в башке, да сыт да пьян да глаз подбит — и знатно! А с книжкой, скажем, время провести? Я тебе признаюсь… Как кухонному духовнику… — Кормилец смущенно засмеялся, махнул рукой. — Исповедуюсь слегка… Я сам, гля, с книгами живу. Есть любимые. Кончаю в них. Оплодотворяю навроде. Чтение, гля, это будто соитие в гетто — не принято, но приятно, гля. Уходишь с головой вне мира, вне человечья… Пыль сдуешь и опыляешь. Страницы, правда, обтруханные слипаются и следы желтые потом остаются — книжку ж не отстирать… Ну, не беда, глядишь, другую пухлявую кладешь, лезешь под обложку, странички гладишь, раздвигаешь, гля… Вон их сколько, только ждут. Я один, что ль? «Ночью искал я на ложе своем…» Кого искал — учит нас Раши? Раши учит — искал Книгу… Смотришь иногда — библиофил, а приглядишься — не-ет, книголожство натуральное…

Кормилец — жирный, утонченный — сладко, широко зевнул:

— А ты ступай, Ил-пряник, ступай туда, наверх, по лестнице скрипучей поднимись стопами легкими к Ире в спаленку, навались сверху, а я тут лягу — кресла сдвину, отосплюсь, иди, иди, вдуй ей, поспи на…

…койке зашевелились. Почти классическое начало мидраша, подумал Ил, каждый койке… Простодушная высокопарная немытая похабень Книги с ее текстостерономи неизбывным «и вошел он к ней, и то и дело…» О, раж соблазна! Скрещенье рук, точнее — воздеванье ног, взаимное их омовенье. Ирония эрота — иротичность… Спарочка!

Ира Прекрасная лежала на спине нага, заложив правую руку за голову, сложив крестообразно долгие, отушейзадерищенские нижние конечности и немотствуя. Сращенный с ней Ил ползал, ерзал, целовал и бормотал. Жалил нежно. Тактильное странствие вдоль тела — вверх по отчизне или вниз по чужбине, хорошо путешествует тот, кто путешествует в корзине… Скрижали лить и воду пить! Сбиратель воедино — началокончанье! Записки от изголовья к изножью, с оттенком высшего значенья — зуд уда да раздрай души…

О, лубовьмоя рокописная, расчисленная (наряды закрывать), неоодетая— «новое платье», кора запоздалая! Жена богатого Кормильца и бедного Ила любовница, береста над огнем, белолестница сладостная, райская сахарница — Ира, Ириша, Ир. О, Ир — ты целый город из серебра и золот, Ирасалим предвечный… Как подумаешь, что у нее икра в глубине, — сразу молоки вскипают! Нас дивно двое — Ил и Ириша, так звезды легли весной, и пусть не всегда под одной крышей, зато под одной луной… Ира, солнышко, радостная, редкая — Раравная! Странного разреза необще удлиненные иссиня-голубые ровно подстриженные, мандалевидныеглаза, как разлегшаяся звезда — мерцают исподу ресниц аритмично. Загадаю же — хочу прийти в тебя. О, естество! А чего — соскучился со вчера… О, свежесть чувств, неежедневность встреч! Мечтания! Предположенья сердца! Отчасти и несчастья добродетели! Не я ли, Ил, сосуд скудельный, дерзаю на запретный путь — молить и приникать пресохше — пусть отсосут. Два челнока с голубыми гребцами (скнижено в Книге) — ваши глаза, и какими резцами прилежно ложбинка между сосцами некими данными небом писцами проведена была? Линия жисти! Кисти пера! Ира плыла, словно в лодочке Ра, в облачке амбры и притира, путь озаряя — ура, до утра, ибо и ибис, а он голова, крикнул волнуясь — задержке пора! — рада и месячным водам заведомо, лишь бы зверушку не вдуло неведому, и хор аидн подшакалил тонко — плыви, женка, джонка-драконка, реви, плоскодонка! Прощай, гля, долина страданий! Земной стакан допив до половины, кладу поклон земной к ногам Ирины, дорога под уклон, слагаю гимн глазам (пустите членом в челн, слажал бы Ялла Бо) — ласкают рот и ам! Умащивают мирром и маслами — мослы деревенеют! Объемлю тебя лобызанием искренним, возбужден желаньем иметь повсеместно… Взять немного стакти, халвана душистого, ониха — и станет фимиам. Обожение! При Ире будто Шхина наступала, разливалась — божественное присутствие. Как бы на склоне серого и ветреного дня поднялись мы вдвоем по каменным ступеням и прикоснулись к музыке миров («лехарим» — поднимать, трахать, рахелить — вот откуда «отхарить»!). Там, в сферах, между «ми» и «фа» — нет ничего, черная пустота мифа, отсутствуют звуки познанья, фуги и фрукты любви. А тут — высоких ног и чудных нот божественно соединенье! Чертовка атональна вот!.. Аж дрожь берет и дрын встает! Сладки плоды мои для гортани твоей! Она исподволь, старательно выращивает мой корень. Женьшеньщина! Щепотка теплоты! О влажность губ промежду ног, о, важность улыбки лобка — истинно холм весны, бугор венерин, курган священный, а под ним — расщелина в Щастье! Воротца с оторочкой! О, сия осиянная черная дыра, в той лунке время по луне! Хищное желанное место на меху, выстланное мягкими мхами. Чувственная, чуть выбритая замша. Заманчивая заболоченность ухлестыванья — хлюп, хлюп в окружении лилий. Вылупились из апельсина! И прочие чудодейственные причиндалы — поди опиши, хоть перечислить азы, изваять наискосок, перерезать гранат — абрикосовый абрис таза, глянцевая непуганой нимфы гладкость бедер, наливная спелость колен (и повторим уныло за праведником — увы, их только два!), опять-таки пяточки бескосточковые, шелковистые, а крашеные черешнево ногти перстов — прямо лепестки роз, цветисто загнул, сразу сердце бьется о штаны — о, ширь ширинки! — да это, Ир, не я, Ил, наивно несу, горожу сад-огород, это лирик мой уд открыл рот на подъеме… А груди есть взять, пару штук — перси персиковые, бархатные, так и зовут потискать, тянут помять, и в награду набухшие дикие виноградины сосков с вкуснейшими снежевичными пупырышками дано отведать, в пасти покатать. Кстати, у паучих есть орган — головогрудь. Шершавая, говорят. Сразу после акта самца съедают. Ах ты ж, нямфетка!.. Исповедь светлокожей вдовы! «Эва, эге, ой-вей, бл, их!» — завыл бы серый Лесной Царевич. Вечно женственное! Их лебедих, Ир гордошеих… Интересно, что у утки или там гусыни вагина закручена супротив часовой стрелки — противоположно нарезке сверла самца — чтоб не лез зря часто попусту бесплодно, гадкий утяра. Это вообще ключевые моменты любви — вставить, вынуть. Вставляет зело это дело — загнал конец и дрючь на старт! Едь еть! Сунем минус — станет плюс! Вставные шалости. И прелюбодеяние, что любопытно — входит! Сам Господь по белой лестнице… Каюсь, неудачно пошутил, отрежу руку, только оставьте ухо — занят, воздержан, и Господь тут ни при чем. Да, увижу в восхищенье королеву Иру, ан войти мне в нее не дано, не забить уж пажу пыж! В ней так много от вечного пира, но окутан колючкою рай, мда, малинова милая Ира, да крыжовенно — «не возжелай». Жаль — такая уж скрижаль… Ну, раз-другой, туда-сюда, раздуть мехи, махнуть хером не грех, умом ее стращая: Ирка — вещая каирка, мне не выйти из тебя, хиронически хромая — в их голубой (пиитов звук блок-брик, судьбы оброк, фарфор и фавор, а Яллу Бо на коврик у дверей, чтоб не дремал, качая головой) заоблачной спаленке, яблоками пахнущей опочивальне… Это как пошел Некто за яблоками по любви (не то помидорами) — и озолотился… финиками сорил, вразнос… Были у Солнца яблоки златы, а у Луны — серебряны, и вместе им не сойтись, йейтская сказка. Понапрасну ноги бить изящно… Издергаешься весь… Куда как слаще лежать друг на друге (на изере — «слоиться») — наслаиваться слюдяно, лоскутно, ласкать, наслаждаться. Юдифь и Сизифь! Нашла коса на камень. А спаленка наша, место пластанья, логово голо — Шатер Откровения. Склад ласк. Да-с, пусть придут во время страсти и нас копьем пронзят насквозь — но заодно! В период содроганий! Как писано в старинной пиэсе — «в изнеможенных телоположениях». Заноза озноба, зазноба-зараза! Целебные хляби! Сколь сладостно возделывать сей сад — пахать пахом, парить духом! — и не давать лежать под паром… Лакать ведром! Сцеженное, парнок… Эту девушку, чудесную, как соты, приголубит радужный семит! О, мой медок! День-дваш лишь без нее — и меркнет мир, и исчезают ночи — ни серых, ни пустых пеналов дней… И иссыхают здешние непрядвы… Ох, бабы падки, пряди, на мои слова — силки для птиц! Ловил устами горлиц… На пупке вон выколола желтую розу — мой знак. Я — роза твоя! Уважает, значит, жалеет. Мария-прим прям! Беспечная, зачем ты странника узнала — вся жизнь его прокладка для тебя… Вырваться прочь из орлицыных когтей твоего восхищенья, мцырь-девица! Неквадратная округлая энергия! Но койка — скала. Я — прикован, как к козетке. Она — приплывает с хлыстом, бия хвостом. Вот те и три эссе о сексуальной практике! Прекрасная Яффея! О, кроткая, как обуздать подступившую похоть! Её б я ё:-б (картинка: любарь-баба) любой порой во все отверстия любви. Йо-йо-йо! Здесь уместна староколымская буква Ёб. Ведь почему на тамошней льдыне слово «лицо» имеет середняцкую форму сакрального глагола (ебало), а потому что — любава, единение, лучиться, случаться, ликуясь защечно, о, защити меня от внешнего версусья, спаси и вознеси, мой облакат! Ну аж ананируюробко!.. Эх, богиня объятий! Объятье — наглядное слово: тут и налитой, твердеющий Ъ, и к концу излившийся, опавший мягкий знак. Однако кого доводилось обнимать-то, по списку упований? Ась? А валь! Но кому молиться — нате! Обыкновенная холодность колымосковских женщин — до бр-ры! — сыры в избе да сухи в погребе, мягко стелют да жестко драть — открытку в память и хрен сотрется — о, людки, каждая изо льда, меч с плеч, маша и круша, выносливость и яйценоскость — носи, катя, на здоровье, толстоморденькая, каленый расписной иней рай, метельные волны галей, голь оль, рвань мань, клан клань, хроники династий тань и насть, все эти верки в мехах, надьки, любки — дородные, крупитчатые, жопкины ушки, морозные, румяные как раки, ярче роз — пудовны, нивроко! — скво в кусочках одеяла, снежные бабы. Слышен скрып их корсета. Немелодичный звук. И потом — у всех глаза репой, метла в невидимой руке, неопрятное ведро-кокошник на голове, приапическая морковина — во кромешно! Прогорклый маргарин прокофьевн! Матрешки! Я не фулиганю — просто полигамю… Эх, купил бы деревеньку да учил бы помаленьку! Анн, клав… Откернил с божьей помощью! Дань дунь… Поставить вале!.. Женщины же пархянки — что жены, что рабыни — до тошноты и бубонов, с пяток до парика, напоминают вставших умильно, мерцзинье на задние лапки гаммельнских послушниц — от и до, от «до» до «си»! чу, пляски в пору ренессанса! ату чучундр в гетто! — у див на удивление одинаково вытянутое лицо, черные усики, влажные выступающие зубы, умные карие глаза — узнаваемо! Исключительно выпирающие косо ключицы! Розовое сало на затылке! Премерзкие созданья. Присмотритесь незаметно, скосите глаза на галерейку Дома Собраний — и в конце концов мудрость худо-бедно настигнет, соф-соф-софия, всееединство… Ихуд на изерице! Гряди же, на дуде игрец! Зато Ира синеочовая — как же ты ее достал! — словно лесные озерца из сказки зовут парочку испить и стать панночкой и Паном (будь мил, брось мел, пусть не скользят твои копытца!), а ведь ведьмы заповедны, и разверсты ликующие бездны, осыпаемые цветами, — и вздернутый носик, и маленький хвистик, и ядрен ягодный запашок, и мокр нежный нижний ротик — и в нем крошечный дрожащий язычок-клитор, лилитова улитка с крылышками — поди разыщи, тук, тук, да, да, когда я трогаю то губами, то прикасаюсь к небу, слизывая «н», пусть десны в ужасном состоянии, но отсель исходит жизни влага, а вагина, о моя богиня — козлиная песнь! — пупок уютного мирка, садок радостей земных, райцентр, полустанок, где сцепляются любострастно вагон и маленькая тележка — отстучать свирельно… Ах хорошо пошло (а препинай как хошь). Жму лежа полцентнера божественной плоти!

Ил ввел ей палец во влагалище, потом облизал остро пахнущее, густое, клейкое. В галоп издевки — сироп из девки! Вкусно! Ириска, тягучая моя! Освой трах Ириск! Соус счастья. Счастье можно градуировать по нарастающей — радость, блаженство, Ира (как таковая, без гарнира, абсолют на небесах). Все свидания заканчивала ласково: «Беги, любимый…» И каждый раз убегал от нее — растерзан, растерзан Ил! — с частью одежды, зажав в кулаке — то трусики к счастью на радостях ухватишь, то колготки судорожно скомканные. Созвучий скользкие шелка! Идешь домой — а как сидишь под щелковицей! — вдыхаешь, пошатываясь, нюхаешь… Аж мурашки в голяшках! Дрожишь членами — хрупкая ваза завтра — склеится ли? Благодаря чарам расставания еще больше тянуло. Да-с, лишь любовный омут истинно спасет в бессмысленном теченье Лазарии… Ум затянуло Ирой! Где-то на Юге, в пустыне, чье имя переводится как Вытирающая, причем только в одном заповедном месте — растут черные ирисы. Только там они водятся неприбранно к рукам. О, мой черный Ирис! Не баба, а цветок в сметане! Пусть весна повытрется, выцветет, канет в лето, в убогие жарки-купавки, в пыль-соль и засуху, ты — вечно цветуща! Гори-Цвет священная! Кралица! Есть старая присказка «беден как Ир» — а я богат тобою! Ты привела себя в подарок, я получил в чулке — увидеть с кровли скромницу-купальщицу. Шел я лесом-просекой, нашел мелисанду с волосиками. Жил-был Ил, ел-пил, имел одежу-обужу и завивал себе волосы, и жена Хозяина подняла на него глаза. Пондравился очам. Ну, и взял Ил жену из дома Хозяина (хозяйку то есть) и прилепился, и отправился на прогулку по койке. Делил ложе ино. Вено — москвалымский калым. То, не знаю что. Выслужил! Прельстительность Ея! Красива, да — а вот не знаю, добра ли она… Зато как сосет! Сугубо! Воистину — уста ее ввели в грех плоть его. Ирит, превращающая мякоть в столп. Выше всяких похвал и стропил! Губ и с полком не описать! Аиу утара! Устрица! Преддверие страсти-мордасти! Матрица обворожиц. Чин-чинарем — чини-чини! Дочерь Иаира мне сказала: «Встань, бедный самозванец!» Искусница премудрая! Языком гибким проводит, поглаживает по вздутому синему Нилу, по венозным каналам, вбирает плавно, безбрежно, глубоко, ну и дальше там уже уже. Мова-королевна! «Смерть и жизнь во власти языка», как закручено с подначкой в трубочку, в Периодическом Свитке Притчей. Изход с перми тазоидов за златом! Причем глотает она сладостно, анакондно, и еще облизывает тщательно, чтобы добра ни капли не пропало — пролитого не поднять. Иринка-кринка. Иной раз втирает в себя его слизь — полезно! Особливо Ил любил ее потчевать, когда почивала, выключив электричество. Исцелять наложеньем! Подкрадешься, пристроишься — оп-ля, моя ойле, молилась ли ты на ночь о дожде — дак вот, я здесь, блаженный клик Маира! — возьмешь за округлую жоппу (по полушарию на «п», сей сладостный раздвой, свете двуединый), ухватишь за попадью, начнешь шарить — что было сил, под музыку рыжего попа… Вскинется, бывало — ах, что это, кто здесь — о сударыня, дарыня, нюжли не приютишь, жить добыть в сонном царстве прилежных движений, дремли, дремли, не отвлекайся… Я тут тычусь в мохнатые створки, раздвину рогом узину… Узреть во тьме Единого в борьбе — для девственниц одна отрада… Теплая, размякшая, сонная. Тетеря-с. Титьки свесились, сливки. Пенки снять и впендюрить… Кожа светится бело, словно с тела листва облетела — Храм Лежачей, да святится поверхность ее! Где уж тут устоять, не плеснуть! Естественно, она божественна, пусть пошлет ей Лазарь, пошли все в жолтуюпургу! Туда, туда, откуда нет возврата, где эйфо гулкое и лес иными буквами зарос — тот Ятий Яр! А свет и кожа одинаково звучат — ор, ор… Там прорва радости — рак мат! Здесь — тело Ирово, св. Телка, питающаяся травой, — колокол-бубенчик, голова звенит, ноги гудят — две длинных, подкожная фабрика-храм, кристаллизация света пота и жировых и инжирных выделений Ея, и тут же ниже, четко — нижение жемчуга. Ира — жрица моя (жрица в лучшем смысле, о, дрожание крыл Иегозы!), я раввей, поднимающий челюстью солнце, побивающий тучи мужей… Ты мое наважденье и счастье, ты мой огненный куст, недоступный и сладостный кус, умоляю — ремня, преклоняю колени в ненастье — их просоленный хруст с наслажденьем касается уст, алых ракушек губчатых твоих, о Ир, плоть лишается чувств, иешугая мигрени прекрасной половины головы, экие элегии, я ведь не из эгоистицизма, я — молитвенно, ирационаленя, ясновидец сиянья, пироман, меджнун полонолунья, ублажаю себя, обожая — о, как мнежно в ночи охэвной призывать Элоиру! — и в блаженстве все было во мне тою ночью, и я был во всем — веер дна, развертка радуги! — с человеком играющая Ира, двуликая богиня Ялбе, как спроворил бы Ялла Бо, «о, ярая Ирка!» долбя, будто попка Гаруда киркою клюва — вон подушечка для коленопреклонений ей, а она, сучонка взбалмошная, ее под свой задок подкладывала при случке (а я — Лобзик ученый, знай пилю), ейный знак зодиака, учти — Весы, мир взвешен на лепных весах твоих ладоней, и исчезает смысл в часах, наш миг — бездонней, ты как цветок из грешных грез, из слез и сплина, и если имя есть у роз, оно — Ирина, дорогая, мы не забыли завести часы, мой ангел равновесия, тебе воздвигну храмы многи и позлащенные Чертоги созижду в честь твоих доброт, эх, ничего свежего в этом хлюпанье и мокряди придумать нельзя, лишь оттягать, вот дождевые черви лопатой размножаются тупо, растут из сора, перепевы соло выписок («о, ты пгекхасна, возлюбленная моя!» — дневник обольстителя, первого имажиниста), крутое верую, а слово — лишний шум, искушение виршавий,я уже ничего не умею и только люблю… Весь горю, ведь упустишь огонь — не потушишь! Где любовь, там и богиня! О, обожествляемая за сараем! Владычица мятущихся! Трахель! Всесильная ворожея! Баруха та! Нащупала в себе присутствие Творца? Вскрик: «Ай, не он! не он!» Почему ты оставила меня? Потрогай семеня! Ой, земной! Ей-бо, о, о. Ох Ев! Как же, теперь порой думаю, колымосковские бунтовщики с вырванными языками петтингом занимаются? Несчастненькие… Повидло мой удел — лижи, урчи… А ты — лежи, молчи, о ундина, не изиди, закрой ебало (для донны пирамид: пирамидон!), дай покой хоть в субботу своим ногам — раздвинь колени и замри, о божество, а я начну поклоны молотить, моленья возносить, поление совать — входить в блаженные Мохнатые Врата между колонн, высоких, белых, гладкокожих… В ту топку, что прекрасней нет! Нежна до жоппы — это как? А как же — далее везде? Я тебя еблю. Сношенье душ, зачатье голубей! И сердца горестный помет… Не зря в Книге сказано, что коли мужик с бабой заслужили послушаньем, то между ними есть присутствие Всевышнего (на изере это звучит «хуеба» — Он будет вошел), а ежели нет — их пожирает огонь. А ну как вдруг как на пожар с трепыханьем влетит, заполнит собой комнату ебический Кормилец, ебаный муж, злоебучий книгофил (ну, свои заебы-выебоны), ебанутый на всю голову, ебаквакнулся уже, кикимордка, приебется, что наебали — не еблись, учинили еботу, довыебывались, заебенет-заебашит в ебло, ебнет заебательски по ебальнику, ебалызнет да и съебется, разъебай, уебет восвояси — а-а, убожество, пиджин-пиздеж, уж можно подъебнуть менее пафосно… Отъебись, Ягвенок гневный… Рассердится, видите ли, что целовались не мы, а голуби, гули, глядь, гули… И луг в элуле — в цветах под глазом… Проходили! Дулю ему! Застукал, называется. Как розовая тучка, над вами — грех! А я ему кто — удалой бодец, что вскормлен молоком шалав в загуле? Стучара-кончак? Наплевист-ебун? Нанялся, что ли, стучать всех коз подряд табуном? Да перестаньте, как не стыдно. Не сметь употреблять плюс слух не оскорблять, а эхо приглушить! Нынче на календворе не серпень-трахаль, что пахнет мускусом и спермом по-мужицки, а чистый весенний брачный медовый — ах, торжество омоченной срачицы! И трутся в унисон сердца — трахикардия, глядь, кадриль!

Ира возлегала плодово, Ил ползал вдоль аргусеницей, ласково грыз глазами ягодку. С бережным бешенством кусал присуху за сосок, из которого рос пучок травы. Дева в столбняке! Запасец неизрасходованных сил влечет почтительное слюнкоистеченье. Узы паузы. Она, королевна, безмолвствовала, он, трутень, бормоча, повиновался. Какое бы послушание я ни взял на себя — без любви я ничто! Я барахтаюсь, как в полынье, но за все благодарен судьбе — твое лоно живет по луне, мое время течет по тебе, уплывают минуты и дни, кормят завтраками на траве, но когда остаемся одни — останавливается мгнове… Спи, спи, Ир. Посапывай. Итак, это сон, моя милая… Рано еще, сиро еще… Скоро восстану, войду впритирку, станем целым, полноценным горячим Ирилом… Шемеш… С начала та ж я и с конца! Покатим: кол-лобок! Обцеловывал каждый лакомый кусочек кожи — о, мое кроватное сокровище! Слюнявил, лапал, щупал, щипал, оставлял засосы. Пестрый лапотник — это лона пробирщик! Расставив руки, прищурив глаз и покрививши набок рот, придирчиво всматривался — красотища! Похвала Ире — ей во славу, себе же в забаву (как писал про гарпий Горгий). Змея, покрытая очьми, раскрывшая пасть, не зряшно вытатуирована у нее вкруг левого бедра — око на окороке! — лобзаю вашу медузью роспись, Хозяйка Горы, государыня зайка и рыбка! А языкатая змея-то! Мне бы повстречать во рту такой язык — раздвоенный, так и ходит вилкой, билингвиний. Сколько зим, тапузим! Прыгай в рот, баккурот! Лезаенбать, мать вашу Машу Одигитриевскую, Отцову чашу… Бать-мать, святая семейка — застолбить… Опарафинить… Расслабься, Ириша, лишь краешком слушай: мне хорошо знаком твой организм, и я его извилины ценю, не лебезя, но вот душа твоя чуток мне поперек души, и я решился душу грешную ту вынуть (вскрыв левую лопатку) и омыть, баюкая в руках, освободить от всего мутного, квасного в ней, прекрасной, свершить обряд, проделать очищенье — опресноковый катарсис! Разве плохо — покрыться хрупкими хрустящими чешуйками мацы… Начать светиться… Огрести по полной. Другое агрегатное состояние… Некий мидраш — евангелие от Противного, хаванщина— утверждает, что до изгнания из Райсада первоголем-адам и ево мадам были покрыты роговым панцирем (у нас остался рудимент — ногти), то есть это были этакие ящеры на задних лапах. А тут — святая чешуя, маца. Мацой ее всю покрываю — мацаю. Ее кожа исправно превращается в мацу, тело и кукольное личико окукливаются, и с замиранием мы оба будем ждать — что там вызреет, когда струпья с шорохом отвалятся — кто, отряхиваясь, выпорхнет или выползет из кокона? Предивный обличьем — новой чешуей — Сверхпарх? А Лазарь его знает! Сложно так сразу…