Чтение онлайн

Погиб он обидно. Пьяный провел ночь на огороде. Схватил воспаление легких, потом туберкулез и умер из-за этого...

Многие летчики грешили чрезмерными возлияниями. И на разных стадиях состояния здоровья оно проявлялось у них по-разному. Один из наших героев в пору гусарского расцвета мог выпить сегодня грамм 800, а завтра лететь на испытания самолета. Но пришел возраст, и ему достаточно было уже 100 - 150 г, чтобы он становился почти неуправляемым. Это болезнь общая. Есть, правда, летчики, вообще не пьющие, даже у нас. Хотите верьте - хотите нет... А у американцев некурящие и непьющие летчики-испытатели - это норма...

Анохин любил посидеть лишь с ближайшими друзьями. Инициатива в этом нередко могла исходить и от него, хотя проглотить рюмку водки - чисто физически - было для него мукой. Но желавших пообщаться с ним в застолье, особенно среди нового поколения летчиков, для которых (даже для самых знаменитых уже) он оставался кумиром, всегда было предостаточно. Тянулись к нему все: и летчики ЛИИ, и летчики ОКБ, ГК НИИ ВВС, ГосНИИ ГА. Как потом стали тянуться и космонавты. Он и пьянел заметно быстрее друзей - Бурцева, Амет-хана. Вел он себя при этом, как правило, тихо-мирно.

На следующий день после любого основательного застолья, деликатнейший Сергей Николаевич обычно донимал друзей: "Я вчера ничего не натворил?" Его успокаивали: "Ну, что ты, Сережа. Ну, что ты мог? Успокойся!" Но каждый раз все повторялось, расспросам не было конца, и успокоить его было крайне трудно. Однажды Бурцеву все это надоело, и он решил проучить друга. Дело было как раз в командировке, на испытаниях КС. Накануне выпили, а утром Анохин по обыкновению стал выяснять: "Ну, как я вчера?" "А ты что, не помнишь?" - вполне искренне и сумрачно изумился Бурцев. "Что, что?" - побледнел Анохин. "Ну, Сергей Николаевич, не знал я, что в тебе такой зверь когда-нибудь пробудится..." - недовольно покачал головой Бурцев. "Расскажи, расскажи!" - стал теребить вконец расстроенный и вскипавший Анохин. "Видишь след от бутылки?
– показал Бурцев на какое-то пятно на стене.
– Помнишь Цветкова Николая Петровича - штурмана гризодубовской фирмы?" "Да, помню! А что, что?", - совсем сник Анохин в недобром предчувствии. Цветков был самой колоритной фигурой на аэродроме: у него была абсолютно лысая голова, он ее зачем-то брил каждоднево, и его нельзя было не помнить. "Что случилось?" - взмолился Анохин. Бурцев не спешил с приговором: «Как же ты не помнишь такого? Ни с того, ни с сего ты схватил со стола бутылку, заорал трехэтажным: "А-а-а! Лысый, такой-сякой!.." и с размаху бросил в его голову... Хорошо, что не совсем попал...» "Ой, господи, господи", - Анохин страшно помрачнел и, не дожидаясь продолжения, бросился искать на аэродроме Цветкова. Поймав его, наконец, Сергей Николаевич обнял его и запричитал: "Николай Петрович, Николай Петрович, прости, ради бога, прости!.." Ничего не понимавший Цветков

насторожился: "Что с Вами, Сергей Николаевич? Что случилось?" "Ну, как же, - продолжал Анохин, - ребята мне все рассказали... Не пойму, как же вот так получилось вчера?.. Прости, ради бога!.." Цветков вдруг понял все и успокоил: "Да ничего не было, Сергей Николаевич. Это тебя ребята разыграли". Анохин пришел к ним мрачнее тучи: "Ну, что, нервишки покусали, стервецы?" - спросил он понуро. "Следующий раз не будешь приставать..." - виновато произнес Бурцев. "Ну, тогда давай выпьем, чтоб... успокоиться..." - облегченно предложил Анохин...

Напряжение его работы - на протяжении десятилетий - трудно себе представить. «Ведь он никогда не приходил ко мне с работы "с трясущимися губами", - говорила Маргарита Карловна.
– Что бы ни произошло - он являлся петухом! Рассказывал по-деловому, как равному, как мужчине. Особо не любил дома говорить о своей работе -и по скромности, и потому, что ему это надоело в ЛИИ...».

Ясно, что в беспрерывной череде столь напряженной работы требовалась разрядка. Никто, кажется, и никогда, из тех, кому это положено было бы делать по долгу службы, не проявлял особой инициативы и выдумки в создании условий для отдыха и восстановления летчиков-испытателей. Самое доступное, но не самое безвредное средство почти всегда было у них у самих под рукой. И по пальцам можно пересчитать летчиков, которые от этого средства отказывались бы категорически.

Впрочем, есть летчики-испытатели, которые совершенно не согласны с тем, что подобного рода "разрядка" имеет хоть какой-то смысл. Один из них, не трезвенник и не алкоголик, но человек строгий и организованный, говорил мне: «Валерий Меницкий целую главу своих "Воспоминаний летчика-испытателя" посвятил выпивке и утверждает, что она необходима для снятия стресса. Это чушь собачья! Те, кто так снимали стресс, очень быстро уходили с летной работы - по тем или иным причинам. Уникальный человек Анохин: он мог пить и летать. Но другого такого я не знаю!»

Вспоминается такая история. Анохину поручили проверить возможность вывода самолета из перевернутого и нормального штопора в "слепом" полете, по приборам. Работа строилась так: А. А. Щербаков в передней кабине УТИ-МиГ-15 обеспечивал безопасность испытания, а Анохин - сзади, "под шторкой" выполнял вывод из штопора. Щербаков взлетал, набирал высоту, вводил машину в штопор и подавал Анохину сигнал: "Вывод!" И тот выводил достаточно хорошо - по приборам. Но, тем не менее, рекомендовать это в инструкцию не решились. Поскольку это все-таки Анохин! Щербаков без особого энтузиазма рассказывал: «Очередной наш полет по этой программе. Сергей Николаевич сильно пьян. Я предложил не лететь. А у него в таком состоянии здорово

портился характер, и он говорит: "Вы командир, Вы и принимайте решение. Я Вас понимаю: с пьяным дураком летать страшно...". В нормальном состоянии он так бы не сказал никогда. Это был человек исключительно вежливый. Притом - со всеми одинаковый. Старше него у нас был А. Н. Грацианский. Так вот, он и к нему обращался

по имени - отчеству, и к молодым ребятам, которые к нам только пришли. Со всеми очень предупредительный. Никогда ни на кого не повысит голос. Так же вежлив был, так же предупредителен с механиками.

Делать нечего, пошли к самолету. Механики смотрят на него - он даже покачивается! Слетали. Полет продолжался 35 мин. Все он выполнил как следовало. И из штопора выводил совершенно нормально. Вылез из кабины трезвый как стеклышко. Может быть, помогал чистый кислород, может быть, какая-то концентрация, не знаю. Вот такой был человек.

У него была масса достоинств, но в одном качестве он является единственным и непревзойденным: в самых тяжелых аварийных, экстремальных, невероятно сложных ситуациях он мог действовать спокойно, анализировать, понимать ситуацию, используя единственный оптимальный вариант действий. В этом качестве ему равных среди летчиков-испытателей, наверное, нет».

Забегаловки и рестораны были чуть ли не единственным клубом встреч летчиков. Такие интеллигенты, как Шиянов, Галлай могли найти интересы вне работы - вне вина. Менее увлеченные чем-то и менее стойкие, могли не устоять - даже против своего желания. По пути с работы, из Жуковского, из ЛИИ в Москву, где жили многие испытатели, близ шоссе стояла винная палатка. К ней прикипело многострадальное название, данное то ли самими летчиками, то ли их женами: "Господи, пронеси!.."

Около нее, обычно, останавливались "жаждавшие", и даже для святых - трезвенников было дурным тоном проехать мимо отдыхавших после напряженного летного дня друзей. Таких "точек", носивших более или менее поэтичные, образные названия: "Дубки", "Говорящие головы", в округе было немало.

Эти "точки", да плюс к тому московские рестораны - платили-то летчикам хорошо - становились сущим бедствием для жен. «Жду, жду его. А его все нет и нет, - вспоминала Маргарита Карловна.
– Нервы напряжены. Не знаю, что скажут, если позвонят с той же работы: жив -не жив?! Самой звонить уже неудобно - надоела. Но нет мужика моего, куда он девался? И вдруг - звонок в квартиру! У меня в передней был шомпол, которым Сергей чистил мелкокалиберную винтовку. Сколько раз ему доставалось "по заслугам", а сколько - "по ошибке": ведь он даже будучи трезвым, как стеклышко, не мог войти в дом нормально. Он обязательно что-нибудь придумывал. Шутник был редкостный. Г оре мое - любил он меня... Однажды он запаздывал, а мы собрались идти в театр. Я одна в театр не пошла и сижу расстроенная: он любил театр, любил балет и очень любил оперу, а тут - опаздывал. Сижу, жду-жду, переживаю: что-то произошло... Вдруг - звонок! Залаял его любимый пес. Открываю дверь. И вижу: мой муж на четырех "ногах" спускается вниз с лестницы. Я беру шомпол - он наготове. Из разреза шинели торчит худенький зад Сергея. Я - р-р-раз, шомполом! Сергей вскакивает и совершенно трезвым голосом говорит: "Маргош, ты что, с ума сошла? Я же пошутил..." Оказалось, на работе случилось ЧП - он и задержался...».