Чтение онлайн

После этого полета гражданских инженеров командирами экипажей долго не назначали.

Кстати. Иванов был вовсе не Иванов. Незадолго до старта советско-болгарского экипажа партийное советское руководство предложило болгарскому космонавту Георгию Какалову изменить свою фамилию на более благозвучную. Как ни сопротивлялся Георгий и его отец, ничего не получилось. В космос ушел Георгий Иванов, вызвав в Болгарии множество вопросов. Зато у нас все было спокойно, и никто не мог ничего подумать по поводу фамилии космонавта.

Похожая история произошла и в период подготовки советско-польского экипажа. К полету готовился Хермашевский. Эта фамилия была на слуху, печаталась в расписании ежедневных занятий. Более того, не было изменений и в первых репортажах после старта. А потом кто – спохватился и Хермашевский раз и навсегда стал Гермашевским.

Как видно не только крепкое физическое здоровье требовалось космонавту в период его подготовки к полету, но может быть, в большей степени требовалась психологическая устойчивость. И зависеть она должна была не только от внешних факторов, но и от внутренней стабильности, постоянной нацеленности на выполнение поставленной задачи.

В этом отношении очень характерна подготовка к полету первого экипажа, которая проходила в Центре подготовки космонавтов с 1 июня по 20 сентября 1964 года. Б. Волынов к тому времени отдублировал Быковского и в соответствии с установившемся порядком был назначен командиром первого экипажа с Г. Катысом и Б. Егоровым. Второй экипаж составили: В. Комаров, К. Феоктистов и А. Сорокин.

Видимо уверенность всех членов экипажа Волынова в неизменности своего положения и сыграла с ними злую шутку.

В конце подготовки оба экипажа провели суточные тренировки на тренажере. И вот тут выяснилось, что Катыс фактически имитировал свою деятельность, а Феоктистов из второго экипажа полностью ее выполнял.

Кроме того, Волынов практически самоустранился от контроля за работой членов экипажа, не имел временных характеристик работ по наблюдению и управлению кораблем.

Комаров, наоборот, имел в бортжурнале четкий хронометраж не только своей деятельности, но и членов экипажа – без всяких скидок и с замечаниями по малейшим недоделкам или имитации деятельности.

Медики в обоих экипажах как экспериментаторы и помощники командиров проявили себя одинаково – не очень старались. Но было отмечено, что Егоров лучше работал как медик – быстрее и четче брал кровь у коллег, сноровистее проводил медобследование. Эти детали и позволили ему остаться в первом экипаже.

А вот командиры и бортинженеры по результатам экзаменов поменялись местами. К тому же, Феоктистова поддержал Королев. По решению Госкомиссии в полет ушли В. Комаров, К. Феоктистов, Б. Егоров.

Космонавты, готовящиеся к полету, надолго забыли о методе бурной имитации своей деятельности – во всяком случае, в явном виде. Но видимо не для всех.

В. Яздовский преподавал космические науки еще первому отряду космонавтов, но две его попытки самому попасть в их число оканчивались неудачей. Наконец с третьего захода в 1969 году его зачислили в группу подготовки. Уже через два года он вошел в основной экипаж Воробьев – Яздовский, который готовился по программе полета корабля «Союз – 13».

Самоуверенность Яздовского была беспредельной. Он считал, что по уровню подготовки он стоит значительно выше любого кандидата. Ему достаточно провести две – три тренировки и можно лететь. И вообще, он в принципе считал подготовку в ЦПК пустой тратой времени. Все что нужно для полета специалист в полной мере может получить и в конструкторском бюро. Естественно в этих условиях компромиссы в экипаже не предвиделись. Все вопросы решались принципиально. Воробьев с Яздовским провели 14 полных тренировок в комплексном тренажере корабля «Союз», а пятнадцатую экзаменационную полностью провалили. Никогда комиссия не ставила экипажам двойки, а здесь вынуждена была поставить.

На завершающем этапе перед спуском с орбиты экипаж одел скафандры и Яздовский по программе должен был закрыть люк между спускаемым аппаратом и бытовым отсеком. Операция эта не очень сложна, но очень важна: бытовой отсек перед входом в атмосферу отстреливается и, если люк закрыт неплотно, то это означает, что спускаемый аппарат напрямую соединен с вакуумом космос. Даже не через клапан как было у экипажа Добровольского, а через люк диаметром 800 миллиметров. Поэтому контроль закрытия люка осуществляется с помощью трех датчиков, расположенных через 120 градусов и трех сигнальных лампочек.

Так вот. При закрытии люка Яздовским тесемка попала между люком и корпусом. Зажглась одна из лампочек. Вместо того чтобы снова открыть люк, проверить и снова закрыть Яздовский решил применить силу и в результате сломал рычаг штурвала для заворачивания. На этом все его действия и закончились. Он стал выполнять другие операции, даже не доложив инструктору о случившемся.

Воробьев, зная о нетерпимости Яздовского к контролю его действий и тем более к замечаниям, в свою очередь не стал требовать доклада и сам не контролировал его действия. В результате весь «запас воздуха в корабле» был «стравлен» и в реальном полете это означало мгновенную смерть экипажа.

В. Шаталов хорошо относился к Воробьеву и настоял на повторном экзамене. И снова из за самоуверенности инженера прошли грубые ошибки. На разборе инструктор доложил: «По трем ошибкам оценка должна быть ниже тройки».

Яздовский не согласился, упорно настаивая на некомпетентности экзаменаторов. Ему представили запись всех переговоров и данные телеметрии. Его убеждали коллеги. Не помогло. Он остался при своем мнении.

Госкомиссия сняла экипаж с подготовки и в полет ушли дублеры: Климук с Лебедевым старались и добились своего.

Через месяц Яздовский ушел из отряда космонавтов. Через полгода выбыл и Воробьев.

Приведенные примеры говорят о многих сложностях в подготовке и осуществлении космических полетов, но до сих пор многие люди считают, что полет в космос это всего лишь легкая прогулка.

В этом во многом виноваты сами космонавты, которые всегда старались поменьше говорить о трудностях, с которыми им приходилось встречаться.

С другой стороны, авторы многих книг и журналисты чаще всего писали о космосе и космонавтах в явно торжественном стиле. И возможно это было нужно и было правильно в период наших первых полетов. Такой подход отражал дух времени, настроение людей, которые буквально преображались, услышав только одно слово космонавт.