Чтение онлайн

И при чем здесь — «русалка»? Знай она, что у Улдиса полноценная семья, может быть, и не бегала бы по поликлиникам, не стояла в очередях, доставая дефицитные талоны. Представляя брошенку и мать-одиночку, Марья Ивановна поначалу угрызалась совестью.

— Покажи мне фотографию жены, — просила она Улдиса.

— У меня нет ее фотографии. Я с ней порвал навсегда.

— Тогда сына покажи…

Неохотно, но показывал. На одной фотографии был изображен младенец в кружевных пеленках, на другой — худенький мальчик уже на ножках, ручка тянется к другой руке, обладательница которой отрезана. Мальчик не вызывал никаких родственных чувств: просто чей-то ребенок, как вырезка из журнала.

Зато рижская жена, вызывала чувства, и это было отнюдь не сочувствием. Она была особой страстной, изобретательной и сделала все, чтобы жизнь молодых поменяла медовый вкус на полынный. Проводить мефистофельскую работу на расстоянии тысячи с гаком километров было трудно, но мстительница использовала телефон, телеграф, почту, однажды с оказией послала гадюку в банке. Посыльный и не подозревал, что везет. На банке было написано черной краской: «душа Марии Шелиховой». Правда, потом оказалось, что это не гадюка, а уж, но страху было предостаточно.

Каждое напоминание о себе бывшей жены, стоило Улдису ухудшения здоровья. Надо сказать, что Машеньке скоро надоели вечные разговоры о болезнях. Это в старости интересно обсуждать давление, камни в почках и бессонницу, а в тридцать лет ты начинаешь сомневаться — а так ли уж болен муж? Вероятнее всего это просто мнительность и плохой характер.

Но у нее хватило ума и такта не высказать эти сомнения вслух, тем более, что через два года совместной жизни Улдиса не стало. Прободение язвы. Не спасли. О! Улдис был проницательный человек, он чувствовал сомнения жены. Как-то в шутку он сказал:

— Мне рассказывали, что в Риме есть могила с памятником, на котором написано: «Я же говорил вам, что я болен». Если что — мне, пожалуйста, такую же надпись.

Милый, милый Улдис. Столько лет прошло, а она помнит о нем только хорошее. Но мало осталось воспоминаний. Она послала в Ригу уведомление о смерти мужа. Рижская жена (как ее звали-то?) сочинила ответ на десяти страницах. Добропорядочная Марья Ивановна, хоть и мука это была мучительная, дочитала письмо до конца. Общая мысль послания (эпитеты и оскорбления опустим) была следующая: ты, курортная шлюха, отравила моего мужа, чтоб завладеть его богатством.

А какое у него было богатство? Смешно. Все добро Улдиса уместилось в одном чемодане. Правда, были кой-какие ювелирные изделия, старинные — от матери остались.

— Это очень дорогие вещи, — сказал он тогда со значением. — Только бы найти достойного покупателя. На вырученные деньги однокомнатную квартиру можно купить.

— Зачем нам квартира? Разве тебе здесь плохо?

— Тогда машину купим. Или дачу строить начнем.

Не собрались они ни продать, ни построить, зато в трудное время, когда Гайдар цены отпустил, Марья Иванов направилась с кольцом в ломбард. Там ей сказали: «Какой сапфир, дама? Вы что — смеетесь? Это…» И назвали совсем другой камень, его название она забыла. Дали очень незначительную сумму. И хорошо! Она потом это кольцо благополучно выкупила. Еще от Улдиса осталась брошь с бриллиантами. Судя по их размеру — с малую горошину — это никакие не алмазы, а стразы. Только очень хорошего качества. Солнце в этих мнимых алмазах так и играет, посылая разноцветные снопики.

Еще от Уолдиса остались документы, уложенные в черный пакет от фотобумаги. Смысл их для Марьи Ивановны был туманен. Написано на глянцевой бумаге с водяными знаками, язык — чужой, разобраться можно только в датах. Одна бумага была помечена тридцать четвертым годом, а другая вообще писалась в прошлом веке. Помниться, обнаружив черный пакет в ящике, Марья Ивановна спросила у Улдиса:

— Что это?

Он рассмеялся.

— Воспоминания. Эти бумаги ничего не значат.

— Зачем же ты их хранишь?

— В память о маме. Это документы, подтверждающие право собственности на дом, в котором я родился. Сейчас в этом доме военкомат. Можно их выбросить.

Можно, но ведь не выбросил. И Марья Ивановна после смерти мужа тоже не отнесла их в помойное ведро. Свернутые вчетверо, глянцевые бумаги, обмахрились слегка на сгибах, но все равно остались красивыми и загадочными, как дореволюционные фотографии. Пусть полежат… в память об Улдисе.

Деревня окрестила Веронику «блаженной». Она сама ходила за парным молоком к Анне Васильевне, тут же пробовала пузырчатую пенку, закатывала глаза и говорила:

— Ах, чудо какое! Нет на свете ничего вкуснее!

Еще Вероника играла с гусями, когда те, вытянув шеи и яростно шипя, пытались ущипнуть ее за худую лодыжку, о чем-то беседовала с коровой, гладила ей бок, приговаривая: «Замшевая моя…» У Зорьки был такой вид, словно ей сообщили наконец какую-то главную тайну.

— Маша! Милая Маша, я чувствую себя молодой язычницей, — восклицала она за обедом. — Сегодня вечером мы пойдем на угор встречать восход луны.

Молодого восторга Веронике хватило ровно на два дня. Говорят, душа не стареет, и это истинная правда. В мыслях ты и в восемьдесят лет все объемлешь. Так, кажется, вышел бы спозаранку и пошел, и пошел… Но вместилище души — тело, тебя от безумства-то и уводит, потому что радикулит и артрит, а еще глаза слабые и печень ни к черту. Поэтому ни на какой угор они не пошли, вечернюю прогулку совершили между грядок, собирая укроп и огурцы к ужину, а вечер, как все приличные люди, провели перед телевизором.

Иностранные сериалы уже давно не смотрели — обрыдло. Мексиканско-бразильские утомляли однообразием — все вертится вокруг незаконных, украденных, потерянных, или в коме забытых детей — сколько можно? А в американских всегда кого-то беспощадно били. И еще надлежало любить главного героя — сильного, гордого и… как бы это по деликатней: не скажешь, что совсем дебил, но вообще-то все равно одноклеточный. Обычно его не били. Он сам всех бил.

В наших сериалах тоже били, и если отрепетированное до винтика американские тумаки как-то смахивали на балет, то русское битье было откровенно лютым, настоящим и страшным. Русские сериалы высыпали в телевизор разом, как картошку в суп. Они шли по всем каналам одновременно, рассказывали примерно об одном и том же, и везде играли одни и те же актеры.

Вероника жаловалась:

— Я помню в юности с работы прихожу и еще в коридоре Желткова спрашиваю: «Даль жив, Васильев жив?» и каждый понимает, что речь идет о «Варианте Омега». А сейчас как?

Сейчас было трудно. Сядешь в условный час перед телевизором, нажмешь кнопку и недоумеваешь: она же только что беременная была! Что же она в койку к чужому мужику лезет? Всмотришься, а она уже без пуза. Вчера еще было два месяца до родов, и уже родила. Так быстро в сериалах дела не делаются. И потом, куда она ребенка дела?