Чтение онлайн

Почему немцы добились некоторых успехов? Почему они снова овладели Харьковом? Гитлер может маневрировать. Дивизии, наступающие на юге, - свежие дивизии, привезенные из Западной Европы или из Германии. Некоторые иностранные газеты возражают: но ведь Гитлер направил на запад некоторое количество дивизий из России. Бесспорно: он отправил во Францию лохмотья полков, клочки батальонов - из-под Касторного, Ростова, Кубани, Оскола, Курска. Там он хочет вернуть этим пораженным морально людям душевное равновесие, придать пополнение и летом двинуть на восток отремонтированные дивизии. Расчет Гитлера прост. Он был бы слишком прост, если бы он имел дело с одним народом, с одной страной, с одной психологией.

Все немецкие пленные - я разговаривал и с солдатами, и с крупными штабными офицерами - говорят одно: «Второй фронт был бы для нас концом. Но второго фронта не будет». В этих рассуждениях не только отзвук длительной пропаганды Геббельса, в них известное самовнушение. Немцы воюют с таким упорством именно потому, что принимают свои пожелания за действительность. В этом состоянии неустойчивого равновесия, о котором я говорил, наступление союзников в Европе было бы для Германии моральной катастрофой. Я настаиваю на роли психики в немецком упорстве. Германия рухнет сразу, как в 1918 году. Она подточена, но она может стоять еще долго, она может еще причинить много зла и нам, и оккупированным странам, и Англии, если ее не свалить с ног, ударив и с запада. А средний немец не ждет такого удара. Напротив, он убежден, что разговоры о втором фронте останутся разговорами. Германия может выдержать еще десяток военных поражений, но она не выдержит морального потрясения, когда война на два фронта станет реальностью.

Начиная с Мюнхена, Гитлер, а за ним и вся Германия играют на одну карту: разъединение противников. Немцы покрыли стены Курска плакатами, в которых они высмеивают второй фронт. Из десяти листовок, которые немцы сбрасывают на расположение наших войск, пять посвящены высмеиванию «эгоизма плутократов». В Англии и в Америке немцы распространяют статьи о «красном империализме» или о «московской лаборатории мировой революции». Понимая, как трудно разъединить гнев и чаяния союзных народов, немцы хотят по меньшей мере разъединить их военные действия. Бить на востоке и бездействовать на западе до того часа, когда можно будет бить на западе и бездействовать на востоке, - такова стратегия Гитлера. До настоящего времени она ему удавалась. Благодаря ей он взял Харьков. Весна покажет, не ошибся ли Гитлер. Уж чересчур простоватыми он считает своих противников…

Я рассказал о наших чувствах и наших мыслях. Мы не сомневаемся в конечной победе союзников. Но мало победить, нужно еще жить после победы. Страшно становится, когда думаешь о разрушенной, голодной, опустевшей Европе. Для того ли мы работали, о том ли мечтали? Мы хотим победы, которая дала бы возможность восстановить жизнь, перейти к труду, к садам, к станкам, к книгам. Скажу прямо: меня страшит великое запустение Европы, непоправимость многих ран, судьба наших детей. Чем скорее придет победа, тем больше возможностей спасти Европу, спасти нашу культуру. А культура у нас одна: от Эллады, от Библии, от христианства, от Возрождения, от Шекспира, от гуманистов, от Франции энциклопедистов, от Пушкина, от романтиков, от Толстого. Мы приняли эстафету из рук прекрасных веков. Что передадим мы детям? Я не могу спокойно читать некоторые иностранные статьи, в которых люди, отделенные тысячей миль от Европы, пишут про военные поставки… в 1945 или 1946 годах. Есть лекарства, которые горше смерти. Это не только голос сердца, это и голос разума. Узенький пролив не может отделить судьбу Англии от судьбы Европы, как не могут отделить тысячи и тысячи километров судьбу Урала от судьбы Франции или Англии. На войне командир батальона не агитирует перед командирами соседних батальонов, он излагает свои доводы, он говорит: «Необходимо то-то и то-то». Я верю, что мы с союзниками различные части одной армии свободы, что мои слова будут восприняты не как агитация, не как осуждение или призыв, но как честный прямой отчет - солдата солдатам.

2 апреля 1943 года

Я пишу эти строки среди развалин Гжатска. Я знаю, что мир привык к описанию зверств. Нервы людей притупились. Они лениво просматривают статистику расстрелов. Я мог бы им сказать, что в Гжатске осталось мало домов, что из тринадцати тысяч жителей города, вернее, из восьми тысяч, находившихся в Гжатске осенью 1941 года, немцы угнали в рабство шесть тысяч. Но я боюсь, что глаза скользнут по цифрам. Я хочу, чтобы англичане поняли всю меру нашего горя. Я расскажу о судьбе одной семьи. Я ничего не добавлю: это не новелла, а сухой протокол.

Я был в деревне Бородулино возле Гжатска. Там сейчас умирает столетний старик Павел Павлов. Три дня, как он не ест и не пьет: ждет смерти. По русскому обычаю, старик хотел надеть чистую рубаху к смерти, но немцы все унесли.

Павлов прожил очень длинную жизнь. Он был ребенком, когда громыхали орудия Севастополя. Он помнит освобождение крестьян от крепостного права в 1861 году. Он не думал тогда, что через семьдесят лет Гитлер возродит крепостничество. В Бородулино никогда не заезжали немцы. Иногда Павлов ездил в Гжатск на ярмарку, покупал дочкам гостинцы, молился в древнем Казанском соборе. Он теперь не знает, что собор взорвали немцы, что на базарной площади не осталось ни одного дома. Умирая, Павлов смотрит по сторонам: как выкорчеванный лес - его семья. Старик остался один, и ему страшно.

Когда- то оц говорил дочкам: «Пословица есть -семья вместе, так и душа на месте». Теперь немцы разметали его семью, и душа старика рвется прочь.

Павлов поздно женился. Ему было пятьдесят семь лет, когда у него родилась младшая дочь Елена. Давно Павлов овдовел. Но приезжали в Бородулино дочки, внучата, правнуки. Старик глядел на детвору и вспоминал давние годы: проказы, катанье на речке, посиделки.

Старшей его дочери Феодосии сейчас должно быть 53 года. Жива ли она? Давно, еще до революции, Феодосия повстречалась с Кузьмой Оленевым. Поженились. Отвоевав, Оленев вернулся в Гжатск. Он был скромным человеком - пастухом, пас городское стадо. В 1918 году ему дали домик на окраине города: кухонька, а за ней комната. Теперь вместо дома труба и головешки. Жили Оленевы бедно, но чисто, самовар блестел, уютно тикали ходики, на стенах висели школьные дипломы и фотографии в рамках. У Оленевых было четверо детей. Малограмотный пастух говорил: «Пусть пострелы учатся».

Старший, Иван, кончил десятилетку. Торжественно Оленев говорил: «Мой-то киномеханик…» А Феодосия писала отцу в Бородулино: «Иван теперь в кинотеатре». И хотя старик никогда не видел экрана, он одобрял: «Значит, доучился». Иван женился, невесту нашел в селе Мишино. Привез жену в Гжатск. Жили дружно. Пошли дети, да как пошли - вот уже пятый… Иван был на военной службе, и война его застала далеко от Гжатска. Жена с пятью детьми уехала к матери в Мишино.

Второй сын, Михаил, стал шофером. Он иногда катал пастуха. Отец говорил: «Хорошо, только слишком скоро…» Женился и Михаил. Когда началась война, у него был двухлетний сын. Михаил пошел воевать. Осенью немцы подошли к Гжатску. Схватив ребенка, жена Михаила пошла на восток. Дошла ли она, или ее убили немцы? Никто не знает про ее судьбу.

Третий сын, Шура, был общим любимцем. К началу войны ему было 15 лет. Он должен был перейти в седьмой класс. Считался первым в школе. Учителя говорили: «Из него выйдет изобретатель». Шура все время сидел над чертежами и деталями. Ростом он не вышел, маленький, веснушчатый, с чубом и пытливыми темными глазами.

На год моложе Шуры была сестренка Лида.

Так жили Оленевы, и дед в Бородулине радовался: «Правнуки внуков переплюнут».

В ветреный осенний день на улицах Гжатска показались серо-зеленые солдаты. Двое пришли в комнату Оленевых, легли на кровать и закричали: «Матка, яйки».

Много волнений и до того дня было у Оленевых. Михаил пропал. Проходили через Гжатск русские солдаты, говорили, что Михаил возле Ельни вез командира и попал в немецкое окружение. «Может, он прорвался к партизанам», - утешала себя мать. А отец молчал.

Оленевы не знали, что с женой Михаила. Жена Ивана и дети были в Мишине, но туда нельзя было ни проехать, ни пройти - немцы никого не выпускали из города. Не знали Оленевы, что со стариком в Бородулине. А в доме гитлеровцы буянили и покрикивали: «Молока достань. Постирай белье. Поставь самовар».

Кузьма простудился и не мог поправиться, сильно кашлял. Феодосия давно страдала острым ревматизмом, не могла ходить. Но немцы кричали: «Шнель», - и Феодосия торопилась: боялась за детей.

Ее сердце чуяло недоброе. За Шурой пришли в субботу. Мать голосила, а Шура говорил: «Мама, не убивайся». Старый Оленев пошел в полицию. Ему ответили: разберут дело - партизан Шура или нет. В воскресенье к Оленевым прибежала знакомая, говорит: «На улице слышно, как Шура кричит - очень его мучают». Феодосия не могла ходить, но здесь она побежала, молила: «Отпустите - он еще маленький». Немец смотрел на нее и смеялся.