Чтение онлайн

У Шуры нашли «улики»: карманную лампочку с запасной батареей, карту Германии, вырванную из атласа, и фотографию братьев в военной форме. Его арестовали вместе с соседом, молодым педагогом Дешиным. Они дружили: Шура был развит не по летам. Фашисты секли Дешина и Шуру. Мальчик кричал: «Звери…»

В понедельник старый Оленев с рассвета стоял в полиции. Наконец переводчик вынес ему бумажку: «За связь с партизанами Петр Дешин и Александр Оленев расстреляны». Отец не мог понять, что случилось, он еще стоял, ждал. Его вытолкали.

Пришла весна. Немцы радовались, кричали Феодосии: «Матка, танцуй». А 25 мая пришли к Оленевым и сказали: «Выходите». Шестидесятилетнего отца, мать и девочку Лиду повезли в телятнике на запад. Феодосия говорила: «Ведь мы не доедем». Немцы отвечали: «Можете умирать, девочка будет работать». Дом сожгли.

На вокзале Феодосия, плача, говорила сестре Елене: «Уморят нас в Германии. А если ты дождешься русских, расскажи, как замучили Шуру».

Елена сейчас сидит передо мной и рассказывает о горе сестры. Потом она говорит о своем горе. Она на десять лет моложе Феодосии. Девчонкой она приехала из деревни в Гжатск к замужней сестре. Познакомилась с рабочим Сергеем Дмитриевым. Вышла замуж. Жили неплохо. Был у них единственный сын - Витя.

Перед войной Сергей заболел тяжелой желудочной болезнью. За один год крепкий сорокалетний мужчина превратился в инвалида. Витя говорил матери: «Я теперь работник…»

Сначала немцы отобрали у Дмитриевых корову. А корова в Гжатском районе - основа благополучия - молочные швицкие коровы. В доме поселился немецкий фельдфебель. Я его не видел, но Елена говорит, что он был маленький, чернявый. Как только Елена выходила из дома, фельдфебель начинал «развлекаться» - бил по щекам больного Сергея. Он бил его часами: эта «забава» не приедалась ему. Вите было 14 лет, на вид ему нельзя было дать десяти. Мальчик шептал матери: «Снова он папку бил. Хоть бы партизаны пришли».

Как- то ворвались в дом два пьяных немецких зенитчика: «Матка, идем спать». Елена сурово сказала: «Сколько тебе лет?» Один показал на пальцах -20. «И не стыдно тебе? Ведь я старая женщина. Мне 42 года». Он засмеялся: «Ганц эгаль». Они стали сдирать платье с Дмитриевой. Она вырвалась и полуголая выбежала на мороз.

В феврале 1943 года настали грозные дни. Прежде всего немцы угнали скот. В Гжатске было свыше 2500 коров, осталось 19. Елена думала о другом: вдруг уведут Витю?

Слух о том, что немцы угоняют детей, облетел город. Металась вдова Столярова. Ее муж работал на почте. Его знали все. Немцы посадили Столярова в концлагерь, там он умер от сыпняка. У Столяровых был один ребенок - тринадцатилетний мальчик. Столярова пыталась его спрятать. Она его зарыла в снег, потом испугалась: вдруг замерзнет? Покрыла сеном, но соседка рассказала, что на Московской улице немцы втыкают штыки в стога. Наконец немцы пришли и забрали мальчика Столяровой.

У Качевской забрали всех четверых - двух мальчиков, двух девочек. У Петровой взяли сына Митю. У Беспаловой угнали четырнадцатилетнюю дочку. У Казакиной угнали Колю - 16 лет, Юру - 14 лет. Елена видела, как приближается беда.

А фельдфебель укладывал в свой чемодан добро Дмитриевых и на прощание бил по щекам больного Сергея. Наконец пришли солдаты и взяли Витю. Елена его обнимала, а они подгоняли мальчика прикладами.

Потом гитлеровцы начали жечь дома. Они заходили в дом, выбивали стекла, обливали горючим стены, и дом вспыхивал, как спичка. Горели дома с тюфяками, хранившими отпечаток человеческого тела, с дедовской мебелью, с игрушками, с семейными фотографиями. За домом дом, за улицей улица.

Воздух потрясали раскаты. Это взрывали большие здания. Взорвали школу, где учились Оленевы. Взорвали клуб, где Иван показывал фильмы. Взорвали церковь с зелеными куполами, где когда-то венчалась Феодосия. Взорвали больницу, где лежала Лида. Жгли и взрывали Гжатск.

Они жгли за деревней деревню. Они пришли в Мишино. Там жила жена Ивана с детьми. Ее дом сожгли. Сожгли все село. Женщина и дети остались в яме среди снега. Они грелись у головешек своего дома.

А на запад плелись дети-рабы. Гитлеровцы их подгоняли плетками, среди этих рабов были двенадцатилетние.

Старший лейтенант Петр Казакин вошел первым в Гжатск. Он кинулся к жене: «Катя…» - и сразу понял: его двух сыновей немцы угнали. «Как им отомстить?» - спрашивает Казакин, и я не знаю, что ему ответить.

Вдова Столярова теперь работает на почте. Ее спрашивают: «Нет ли писем?» Качевская, у которой забрали всех детей, ждет письма от мужа: он полтора года тому назад ушел на войну. А Столярова не ждет писем: муж умер, сына угнали. Если придет письмо от Ивана Оленева, куда его доставят? Михаил пропал без вести. Шуру немцы расстреляли. Родителей и Лиду угнали в Германию. А там, где был дом, - мусор.

В селе Бородулино умирает столетний Павлов. Старик тяжело умирает. Кажется, что он все время думает. Где Шура? Убили. Витю и Лиду угнали. У детей Ивана нет крыши. А сын Михаил, наверно, погиб. Разбита семья. Разорено гнездо. И старик, умирая, видит горькое горе, пепел, слезы, пустыню.

6 апреля 1943 года (Судьба Европы)

Недавно мне пришлось побывать в Гжатском районе - освобожденном от немцев. Слово «пустыня» вряд ли может передать то зрелище катаклизма, величайшей катастрофы, которое встает перед глазами, как только попадаешь в места, где захватчики хозяйничали семнадцать месяцев. Гжатский район был богатым и веселым. Оттуда шло в Москву молоко балованных швицких коров. Оттуда приезжали в столицу искусные портные и швейники. Причудливо в нашей стране старое переплеталось с новым. Рядом с древним Казанским собором, рядом с маленькими деревянными домиками в Гжатске высились просторные, пронизанные светом здания - школа, клуб, больница. Были в Гжатске и переулочки с непролазной грязью, и подростки, мечтавшие о полете в стратосферу.

Теперь вместо города - уродливое нагромождение железных брусков, обгоревшего камня, щебня. Гжатск значится на карте, он значится и в сердцах, но его больше нет на земле. По последнему слову техники вандалы нашего века уничтожали город. Они взрывали толом ясли и церкви. Врываясь в дома, они выбивали оконные стекла, обливали стены горючим и радовались «бенгальскому огню»: Гжатск горел. В районе половина деревень сожжена, уцелели только те деревни, из которых немцы удирали впопыхах под натиском Красной Армии. Мало и людей осталось. Шесть тысяч русских немцы угнали из Гжатска в Германию. Встают видения темной древности, начала человеческой истории. Напрасно матери пытались спрятать своих детей от гитлеровских работорговцев. Матери зарывали мальчишек в снег - и те замерзали. Матери прикрывали девочек сеном, но немцы штыками прокалывали стога. По улицам города шли малыши 12-13 лет, подгоняемые прикладами: это немцы гнали детей в рабство. Порой угоняли целые семьи, целые села. Район опустел. Голод, сыпняк, дифтерит и застенки гестапо сделали свое дело.

Но, может быть, еще страшнее этого физического истребления моральное подавление человеческого достоинства. Когда попадаешь в город, освобожденный от немцев, пугают не только развалины и трупы, пугают и человеческие глаза, как бы отгоревшие. Люди говорят шепотом, вздрагивают при звуке шагов, шарахаются от тени. Я видел это в марте в Гжатске. Я видел это и в феврале в Курске.

В начале войны газеты говорили о том, что несет миру фашизм. Теперь мы видим, что фашизм принес захваченным немцами областям. Слово «смерть» слишком входит в жизнь, оно здесь не на месте, лучше сказать «небытие», «зияние», и права старая крестьянка, которая скорбно сказала мне о фашистах. «Хуже смерти».

Когда глядишь на запад, видишь странные картины, где-то далеко есть такой же Курск и такой же Гжатск. Их называют сначала близкими нам именами - Минском или Черниговом. Потом имена меняются. Вот это пепелище было французским городом Аррасом. Вот эти расстрелянные вывезены из чешского города Табора. Крайний западный район Бретани, мыс Европы, обращенный к Новому Свету, французы называют латинским словом «финистер» - «конец земли».

От Гжатска до Бреста, до Финистера - та же ночь, то же запустенье, те же картины издевательства, умерщвления, варварства. «Конец земли» стал концом великой европейской ночи.