Чтение онлайн

Кожа Яна Жижки, натянутая на барабан!

И трескучий, ужасный лай этого барабана! Он обращал в бегство всех, кто его слышал.

Ян Жижка из Троцнова, слепой и бескожий, призрак на истлевшей лошади, скачет невидимый во главе своих орд, ведет их от победы к победе!

Волосы Поликсены шевельнулись при мысли, что дух Жижки восстал и вошел в тело актера...

Подобно сметающей все на своем пути буре, страшно и неистово рвались слова с губ Зрцадло — жесткие, хлесткие, короткими, обрывистыми, обгонявшими друг друга фразами; их смерч с корнями вырывал последние остатки сознания из мозга присутствующих.

Уже одно звучание отдельных слогов оглушало, как удары дубиной. Что они означали? Этого Поликсена не знала — слишком громко шумела в ушах кровь; но она угадывала сказанное по дикому огню, вспыхивавшему в глазах мужчин, по сжатым

кулакам, по склонявшимся головам, когда речь после коротких, случайных пауз снова взрывалась как ураган и уносила с собой сердца...

Пальцы графини все еще белели на шее русского кучера.

«Образы моей души стали призраками и теперь делают там, внизу, свое дело», — догадалась Поликсена, и новая мысль мгновенно пронзила ее: сейчас она наконец свободна от них и на некоторое время может быть сама собой...

Тогда, словно внезапно ощутив ее близость, Отакар поднял голову, его глаза безразлично взглянули на нее.

В них было так хорошо знакомое ей выражение сна и отрешенности.

«Он видит, но ничего не слышит, — поняла Поликсена, — слова одержимого предназначены не ему; исполнилась молитва того голоса в липовом дворе: "Благословенная Матерь Божья, внемли страсти, пожирающей его, но да не запятнает его рук кровь человеческая"».

И чувство любви к Отакару, любви такой безмерной — и такой невозможной для человеческого сердца, разом заполнило ее, как хлынувшая органная месса.

И тогда темная завеса будущего пала, и она увидела Отакара со скипетром в руке — призрак, слившийся с ним несколько минут назад, обрел в ее глазах плоть и кровь, — призрак, увенчанный королевской короной!

Только теперь она поняла, какая страсть владела Отакаром — ради нее!

«Моя любовь всего лишь слабое отражение его страсти». Она почувствовала себя совершенно разбитой и опустошенной.

Речь Зрцадло казалась ей теперь далеким шепотом: он говорил о закатившейся славе Богемии и о блеске ее грядущего величия.

Но вот оно — «Король»! Она не ослышалась, он действительно сказал: «Король»?

Поликсена заметила, как вздрогнул Отакар, неподвижно глядевший на нее, — словно внезапно узнал ее. Он сильно побледнел и, борясь с обмороком, схватился за сердце...

Тогда торжествующий рев взорвал воздух, заглушая последние слова актера:

— Ян Жижка! Наш вождь — Ян Жижка из Троцнова!

Зрцадло указал на Отакара и проревел в обезумевшую толпу какое-то слово.

Поликсена его не расслышала — видела только рухнувшего

без сознания возлюбленного, слышала талька свой собственный срывающийся крик:

— Отакар! Отакар!

Все взоры метнулись в ее сторону.

Она отпрянула назад...

Вскочила... Столкнулась с кем-то в темноте...

«Это тот самый горбун с замковой лестницы», — мелькнуло в голове; рванув дверь башни, она мгновенно пересекла липовый двор и исчезла, погрузившись в мутное море ночного тумана.

Глава 7

Прощание

Заветный день приближался гигантскими шагами, из года в год знаменуя собой событие первостепенной важности в жизни господина императорского лейб-медика: 1 июня! Поездка в Карлсбад!!!

И вот поутру, на восходе солнца, красножилетный кучер заходил кругами около королевского Града, дожидаясь, «пока не стукнет то оконце» и в нем не появится румяная физиономия экономки «его превосходительства», чтобы — хоть и не бабьего ума это дело — принять обстоятельный доклад о подготовке к предстоящему путешествию, об основательности коей мог с полным на то правом судить только такой строгий и взыскательный господин, как пан Тадеуш, всегда превыше всего ценивший образцовый порядок и пунктуальность: новая сбруя начищена до зеркального блеска, карета, выкрашенная эмалевым, растворенным на нефтяном эрзаце лаком, слава Богу, высохла, а Карличек уже оглашает стойло нетерпеливым ржанием.

Надо ли говорить, что и сам императорский лейб-медик сгорал от нетерпения в ожидании отъезда.

Вряд ли есть еще на свете такой город, как Прага, к которому так охотно поворачиваются спиной при отъезде и так неудержимо стремятся назад, едва покинув.

Тадеуш Флугбайль не был исключением из правила, тоже являясь жертвой этой необычной силы отталкивания-притяжения, хотя жил-то он вовсе даже не в Праге, а скорее наоборот — на Градчанах.

Вся комната была заставлена упакованными чемоданами. Этой ночью господин императорский лейб-медик, впав в

какое-то неистовство, послал к черту всех Богемских Лиз, старых и юных, всех Зрцадло, маньчжоу, «Зеленых лягушек» — короче, исторгнул из своих пингвиньих недр настоящий ураган энергии, позволившей ему все достойное Карлсбада содержимое шкафов и комодов менее чем за час втолкнуть в жадно раскрытые пасти саквояжей и кожаных сумок, а потом до тех пор подпрыгивать на раздутых чемоданах с вылезающими фалдами, галстуками и подштанниками, пока их сопротивление не было окончательно сломлено и замки наконец не защелкнулись с отчаянным стоном.

Помилованы были только ночная рубашка и пара домашних туфель с вытканными тигровыми головами в венках бисерных незабудок. Да и то потому лишь, что, чувствуя приближение тайфуна, он заботливо укрепил их на люстре, не без основания опасаясь, как бы при виде его слепой ярости они не расползлись по углам, уж по крайней мере на несколько недель становясь для своего разбитого запоздалым раскаянием хозяина без вести пропавшими.

Туфли в настоящий момент были у него на ногах, а в рубашку — нечто вроде ниспадавшей до пят власяницы с золотыми пуговицами (сзади камергерская пряжка, отстегиваемая во время приема сидячих ванн и т. д., скрепляла длинные полы) — он кутал свое тощее тело.

В таком виде он мерил комнату нетерпеливыми шагами.

По крайней мере, так он полагал.

На самом деле господин императорский лейб-медик лежал в постели и спал — правда, беспокойным сном готового к отъезду праведника, но все же спал и даже видел сны.

Сны всегда являлись досадным сопутствующим явлением его карлсбадского предприятия; приходили они всякий раз в мае, а в нынешнем году были как никогда несносны. В прежние времена лейб-медик все свои видения упрямо заносил в дневник — пока до него наконец не дошло, что этой безнадежной попыткой обуздать непокорные сны только усугублял дело.