Чтение онлайн

– На процессе Гущина, - договаривает Лида.
– Поймали наконец!

Умань, Умань! Вот почему это слово насторожило меня. Там, в этом небольшом украинском городке, в котором я никогда не был, и погибли наши ребята.

– На пятый день узнала, - рассказывает Лида.
– По радио услышала. Все бросила - и сразу туда. Думала еще, может, понадоблюсь зачем. А там уже все к концу шло. Боже мой!
– Лида крепко прижимает ладони к бледнеющим щекам.
– Сколько ж на его черной совести загубленных жизней! Кроме наших... Представляешь: начали читать показание Игоря Лузгача, я что-то крикнула. Не удержалась. Гад этот голову вскинул и опустил. Ни разу больше не поднял. Узнал!..

– Дальше, дальше!
– нетерпеливо, почти грубо тороплю я.

В раскрытые окна плывет знойный воздух, Лида зябко передергивает плечами.

– Самой ужасной смертью Валя Тетерев погиб... Он уже не двигался, на него напали вши. Заедали совсем.

Ребята почистят, а они снова... Тогда эти, полицаи, пришли и добили его. Прикладом. Несколько раз. По голове.

Пока дергаться не перестал...

К белым стиснутым губам Лиды приливает кровь, и на нижней, там, где она прокусила ее, остается припухшее багровое пятнышко.

– Игорь бросился к ним, так его тоже по голове.

А когда очнулся - Валю уже вынесли... Все это в показаниях Игоря прочитали.

– Почему показания? А его самого не было?

– Игоря?
– Лида как-то странно смотрит на меня, потом кивает.
– Да я забыла, что ты не знаешь. Игоря пет. Сгорел он.

– Как сгорел?

– В самом прямом смысле.
– Должно быть, устав от внутреннего напряжения, Лида говорит это чудовищно спокойным тоном.
– На пожаре. Незадолго до процесса.

Шел с работы, видит - пожар. Жилой дом горел. А в дому дети. Первый раз, говорят, благополучно ребенка вынес. Второй раз побежал и не вернулся. Только диплом получил.

– Слушай, ну как же так?! А я к нему собрался...

– Опоздал.
– Лида кротко вздыхает и по обычной своей манере без всякого перехода сообщает: - Приговорили к расстрелу. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

На душе у меня какая-то странно звенящая пустота:

хотя Костя Русаков оказался прав, правосудие восторжествовало, но никакого облегчения или удовлетворения я не испытываю. Разве может один выродок ценой своей никчемной жизнешки ответить за чистую, незапятнанную жизнь наших ребят?..

– У меня есть карточка Валентина, - говорит Лида.
– Увеличенная. Показать?

– Покажи.

Валентин сфотографировался вполоборота - молоденький, с растрепанным хохолком, со вздернутым носом и мечтательными близорукими глазами. Карточка увеличена плохо, тона расплывчатые, но она сразу наполняется живыми красками. Рыжий хохолок, мелкие звездочки веснушек на носу, зеленоватые рассеянные глаза и молочнобелая, как у всех рыжих, худая мальчишеская шея.

– Зяблик, - ласково говорит Лида, вспомнив школьное прозвище Валентина.

Он и впрямь чем-то похож на зяблика, на эту маленькую безобидную птичку.

– Знаешь, он написал мне, что я ему всегда нравилась, - неожиданно признается Лида.
– Из армии уже, из Шепетовки...

Я хочу удивиться и пошутить - вечно погруженный в математические изыскания Валька и признания - несовместимы!
– но, взглянув на Лиду, молчу. Она задумчиво смотрит на фотографию, щеки ее слабо розовеют, в лице что-то неуловимо сдвинулось, оно дышит сейчас нежностью и, поверьте мне, юностью.

Видели ли вы, как в минуту духовного подъема.. радости или сверкнувшего, как молния, внезапного воспоминания молодеет женщина, даже если сама она забыла уже о своей молодости? В ней чудодейственно меняется все - лицо, глаза, взгляд, и, словно отмытое живой водой, сердце гонит звенящую кровь к молодо вспыхнувшим щекам. Удержать бы это короткое и редкое чудо, сохранить его, но оно - только мгновение, после которого человек кажется даже старше, чем он есть.

– Теперь давай о твоих вопросах, - устало или равнодушно - не понять говорит Лида.
– В Воронеже я проучилась два года. Потом начались бомбежки, нас распустили. Приехала домой, наших никого...

Фотография Валентина Тетерева стоит на столе, прислоненная к вазочке. Впечатление такое, что он молча присутствует при нашем разговоре, и это некоторое время не дает сосредоточиться.

– Услышала, что девушек набирают учиться на радисток. Поступила с мыслью, что при первой же возможности уйду в медсестры. Главное, чтоб в армию попасть...

Привезли нас в Ульяновск, в учебный полк связи. Начали заниматься получается. На ключе хорошо работала.

И не старалась особенно. Наверно, сказалось, что у меня неплохой музыкальный слух. И пальцы - тоже...

Словно убеждаясь, Лида мельком взглядывает на свои тонкие пальцы.

– Выпустили нас, зачислили в маршевую роту. Завтра отправляться, а сегодня на весь день увольнительные в город дали. Выхожу с девчонками, а навстречу наши институтские, из Воронежа. Проездом. Боже мой, представляешь!.. Зацеловали, затормошили. "Глупая, кричат, едем в Новосибирск! Студентов - медиков из армии увольняют!..

Лида оживляется, и хотя последующие, огорчительные, должно быть, слова еще не сказаны, глаза ее, опережая, полны уже сожаления.

– Прибежала к командиру роты - не слушает.

"Вы - радистка, военнообязанная. Да еще в маршевой роте. Я в штаб полка, а там никого, ну что ты будешь делать! Все пальцы от досады искусала. Наревелась, как дурочка... А утром - все. Только Ульяновску из самолета помахали. На прощанье...

Захваченная воспоминаниями, Лида на минуту умолкает; ожидая, что сейчас последует самая интересная часть рассказа, вострю уши и тут же, досадуя, разочарованно крякаю.

Дверь стремительно распахивается, в комнату врывается звонкий возбужденный голос:

– Мам!

Мальчонка лет десяти - двенадцати останавливается как вкопанный. Он в серой школьной форме с разлетевшимися в разные стороны концами пионерского галстука; даже первого взгляда достаточно для того, чтобы понять:

в нем ничего или почти ничего нет от матери; начиная с жуково-черных волос, упрямого подбородка и кончая черными вопросительно поглядывающими то на меня, то на Лиду глазами.

– Явление второе и последнее, - улыбается Лида.
– Евгений Александрович, собственной персоной. Знакомьтесь.