Чтение онлайн

Этого положения не было в утвержденных Политбюро и Пленумом ЦК тезисах. Иначе их никак бы не пропустили и Троцкий был бы скован по рукам и ногам. Теперь он самовольно вторгался в «святая святых» большевистской демагогии, используя для этого вопрос о накладных расходах, которые несет промышленность в результате содержания «вавилонской башни бюрократического государственного аппарата».

Доклад, продолжавшийся три с лишним часа, можно безоговорочно определить как лебединую песнь Л. Д. Троцкого в качестве одного из высших представителей коммунистической властной элиты. Делегаты съезда воспринимали высказывавшиеся в нем с яркостью и хлесткостью идеи как коллективное мнение всего руководства.

Правда, слухи о разногласиях, об особой позиции Троцкого по ряду вопросов распространялись в кулуарах съезда довольно широко. В выступлении Сталина содержались намеки на негативное отношение остальных членов группового руководства к Троцкому. Но все же это были не более чем слухи, тогда как тезисы Троцкого, а значит, в представлении рядовых делегатов и его доклад, были одобрены Пленумом ЦК и воспринимались как выражение воли правившей верхушки.

После недолгих прений, в которых встречались критические суждения, но вполне благоприятные по отношению к докладчику, [807] Троцкий выступил с заключительным словом, по объему сопоставимым с еще одним докладом, хотя существенно новых мыслей в нем почти не было. [808] Появление Троцкого на трибуне казалось еще одним триумфом. Он был встречен «громкими продолжительными аплодисментами». Суетились кинооператоры, запечатлевавшие его облик для истории. «Я не могу начать, пока не прекратятся эти бенгальские огни», — первое, что сказал он, имея в виду сверкание прожекторов, освещавших его на трибуне для киносъемки. В заключительном слове речь шла в основном о том, что нэп позволил хозяйственному организму страны «отогреться».

Члены «тройки» вынуждены были примириться с триумфом Троцкого, хотя он только подливал масло в огонь все более усиливавшейся ненависти к «уклонисту» от решений, которые намечались «тройкой», одобрялись «семеркой», а затем становились официальным курсом. Каменев в докладе о налоговой политике в деревне согласился с существованием «ножниц», о которых говорил Троцкий. [809] В комиссию по подготовке окончательного текста тезисов (резолюции по докладу) вошли как близкие Троцкому деятели (Смилга, Сокольников, Пятаков, Раковский), так и следовавшие за Сталиным Рыков, Ногин, Микоян и другие. [810] Тем более отчетливым был успех Троцкого, что после его разъяснений съезд по всем спорным вопросам поддержал докладчика. [811]

Троцкий был избран в ЦК, [812] а затем и в состав Политбюро. Казалось, разногласия и борьба за влияние и власть в результате съезда смягчились. Это, однако, было не так. Все более вызревала особая позиция Троцкого, который еще не переходил в открытую оппозицию, но пытался нанести по господствовавшей «тройке» болезненные удары.

Предстояла напряженная и острая внутрипартийная борьба, а следовательно, и борьба за власть, ставшая принципиально новым этапом политической деятельности Льва Давидовича Троцкого.

Все столкновения между Троцким и все более сплачивавшейся вокруг Сталина группой старых лидеров (виднейшими среди них были Каменев и Зиновьев), а также молодой порослью догматиков и карьеристов (из кого наиболее известен был щеголявший своей образованностью Н. И. Бухарин) являлись пока только внутренними стычками, не выходившими за пределы узкого круга высшей элиты. Но слухи о них в результате пересказов, порой мало достоверных, распространялись из Кремля в московские круги, затем в губернские города и, наконец, в совершенно искаженном виде доходили до глухой деревни.

По форме это была борьба за идейное наследие Ленина, который доживал последние месяцы в Горках. Борьба превращалась в драку за то, кто станет «великим» продолжателем дела Ленина. Шансы на успех определить было нелегко. Сталин и его помощники Каменев и Зиновьев обладали тем преимуществом, что оказывали решающее влияние на партийные кадры на местах — Зиновьев как руководитель ленинградской парторганизации, Каменев как лидер московских коммунистов и, главное, Сталин, в руках которого сосредоточилось к этому времени назначение и перемещение кадров по всей стране. «Тройка» не была монолитной, между ее членами возникали дрязги, причем каждый вначале считал себя главной фигурой, хотя постепенно Зиновьев и Каменев приходили к выводу, что они отодвигаются в сторону от «вождистских» позиций.

В арсенале Троцкого были другие важнейшие средства борьбы — поддержка Красной армии, авторитет организатора Октябрьского переворота и победы в Гражданской войне, а также мощный личный интеллектуальный и агитационно-публицистический потенциал.

Новый этап внутренней борьбы, не превращавшейся еще в открытую оппозицию сталинской группе, относился к концу лета — осени 1923 года, когда хозяйственный кризис, в основе которого лежали «ножницы цен», достиг апогея. Низкие цены на сельхозпродукты вели ко все более сокращавшемуся снабжению городов продуктами питания, которые крестьяне просто перестали продавать. В начале октября индексы розничных цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию составляли по сравнению с 1913 годом соответственно 187 и 58. Города оказались на грани голода. В связи с тем, что прирученные партией профсоюзы отказывались становиться во главе рабочих выступлений, получили распространение «неофициальные» забастовки.

На заседаниях Политбюро и пленумах ЦК Троцкий начал атаки на курс «тройки». О характере его аргументов можно судить по публикации журналиста, который упоминался в начале этой книги как автор небольшой публицистической работы о юности Троцкого. Это был Макс Истмен, некоторое время сочувствовавший коммунистической партии США и в 1922–1924 годах находившийся в России. Истмен симпатизировал Троцкому и его идеям, общался с ним, записывал его аргументацию.

Встречи с Истменом происходили регулярно. Хотя идейного сближения не произошло — американец сочувствовал коммунизму, но не был страстным приверженцем этой доктрины, — Троцкий был интересен журналисту как личность. Вместе со своей женой Еленой (урожденной Крыленко) Макс бывал в доме Троцкого, где их всегда радушно принимали. На гостей особое впечатление производили ярко-голубые глаза Троцкого, которые почти во всех репортажах журналистов и прочих очевидцев назывались жгуче-черными, чтобы они соответствовали образу Мефистофеля. Сам Лев Давидович жаловался: «Было в этом что-то фатальное. Эти черные глаза фигурировали в каждом описании, хотя природа дала мне голубые глаза». [813]

Во время бесед Троцкий не сосредоточивался на себе, тем более на семейных делах, а посвящал все время обоснованию своих взглядов. Истмен изложил эту аргументацию в книге, опубликованной вскоре после отъезда из СССР.

Согласно Истмену, на заседаниях Политбюро Троцкий говорил, что все происходившее в СССР было результатом состояния умов членов партии, их чувства разочарования. Он считал, что утвержденные партсъездом меры преодоления «ножниц» не проводятся в жизнь в силу назначенчества сверху, недоверия к партийным низам. «Дисциплина периода гражданской войны» должна уступить место сознательной дисциплине и «широкой партийной ответственности». Вместо этого бюрократизация партийного механизма получила невиданные размеры, а зажим критики ведет к тому, что критические настроения уходят в подполье. [814]

Некоторые соображения и предложения Троцкий излагал в документах, направляемых в ЦК и в Политбюро. Они касались ошибочности «разделения труда» между членами Политбюро (Троцкий мотивировал это примером Зиновьева, на которого были возложены вопросы Наркоминдела — это неизбежно приведет к слухам о слиянии Наркоминдела с Коминтерном), необходимости перестройки Центральной контрольной комиссии, недопущения свободной продажи крепких спиртных напитков «в фискальных целях» («Попытка перевести бюджет на алкогольную основу есть попытка обмануть историю», — писал он) и, наконец, общих вопросов экономического и финансового кризиса, их причин и вероятных последствий. [815]

На заседаниях Политбюро Троцкий, опасавшийся все большего усиления сталинской группы, стал чаще и острее отстаивать «внутрипартийную демократию», атаковать бюрократов, в том числе высокого ранга. Б. Бажанов вспоминал, что в качестве воплощения этого слоя он избрал недалекого Молотова, на которого яростно обрушивался. «Хорошо помню сцену, как глядя в упор на Молотова, сидевшего против него по другую сторону стола, Троцкий пустился в острую филиппику против «бездушных партийных бюрократов, которые каменными задами душат всякое проявление свободной инициативы и творчества трудящихся масс». Молотову, имя которого Троцкий не называл, надо было смолчать и сделать вид, что речь идет совсем не о нем, и еще лучше одобрительно кивать головой. Вместо этого он, поправляя пенсне и заикаясь, сказал: «Не всем же быть гениями, товарищ Троцкий»». [816] Видимо, именно после этого примечательного выступления в высших кругах Молотова стали тайком именовать «каменной задницей», и эта кличка закрепилась за ним на всю жизнь.