Чтение онлайн

Недовольна значительная часть среднего и мелкого бизнеса. Ведь политика выжимания средств из населения приведёт к тому, что у них будет меньше клиентов, понизится рентабельность. Кто-то обязательно пострадает — как в старом советском анекдоте, когда мальчик спрашивает отца: «Папа, после повышения цен на водку ты станешь меньше пить?» — «Нет, дорогой, ты станешь меньше есть!»

Если я буду больше тратить на обучение детей, квартплату и лечение, у меня останется меньше денег, чтобы ходить в маленькое кафе на углу. Официантам в этом кафе придётся повышать зарплату (транспорт и жильё дорожают). А мелкие и средние компании и так на пределе рентабельности (надо же ещё налоги платить и взятки давать). Пищевая промышленность у нас и так на грани рентабельности, вложения в неё делаются лишь крупными транснациональными фирмами, для которых доля рынка важнее, чем размеры прибыли. Продолжение нынешней политики означает, что самостоятельных производителей в этом секторе просто не останется.

Недовольна часть «среднего класса»: если платить за образование, здравоохранение, если дорожает транспорт и жильё, многие перестают быть «средним классом». Или им нужно будет больше работать, чтобы остаться при своём — как Алисе из сказки Кэрролла, которая должна была очень быстро бежать, чтобы остаться на месте.

Недовольны низы общества — пенсионеры, бедная часть народа. У них отнимают последнее. Но самое главное — начинает сопротивляться рабочий класс. Он реагирует на давление центральной власти ответным давлением на предпринимателей и на местные власти, требуя повышения заработков. Рабочий класс в условиях социальной и экономической стабилизации начал оправляться от потрясений 1990-х годов. На устойчиво работающих предприятиях появились стабильные и более молодые коллективы, способные эффективно бороться за свои права. Примеры забастовок и протестов последнего времени — автомобилестроители «Форда», транспортники Тольятти, нефтяники Сургута — всё это говорит само за себя.

Неорганизованное, никем не координированное, но многостороннее сопротивление новой волне реформ привело к тому, что процесс замедлился. Насколько я понимаю первоначальный план, реформы должны были проводиться в ходе второго срока Путина — быстро и энергично, так, чтобы все негативные их эффекты достигли пика, скажем к 2006 году, а затем ситуация стабилизировалась бы. После этого по требованию «Единой России» были бы исправлены некоторые «перегибы», наступило бы успокоение, и можно было бы более или менее гладко проводить очередную передачу власти в Кремле.

Теперь получается совершенно не так. Январь 2005 года, по сути, сорвал этот сценарий. Массовые протесты не просто вызвали заминку. Они изменили динамику происходящего. Процесс реформ замедлился, но продолжает развиваться. Но он теперь накладывается на процесс передачи власти.

Можно с уверенностью сказать, что социальные конфликты будут обостряться, переплетаясь с политическими. Можно так же с уверенностью сказать, что даже успешное завершение операции «Наследник-2» — кто бы ни стал новым президентом, и как бы они эти ни провернули — не приведёт к прекращению социального противостояния. Путин мог воспользоваться определённой паузой в осуществлении реформ. Именно в этом секрет его успеха и его популярности. У нового президента такой возможности не будет. Он либо будет продолжать реформы, вызывая нарастающее сопротивление (и не имея личного авторитета в отличие от Путина), либо свернуть их, спровоцировав тем самым новые требования снизу и деморализацию наверху.

Либеральная оппозиция режиму Путина не имеет будущего просто потому, что у неё нет массовой поддержки. Её программа, рыночный экстремизм, отвергается как массами, которые уже всего этого наелись в 1990-е годы, так и корпоративными элитами, которые в принципе вполне удовлетворены нынешним порядком вещей. Националистические и ультраправые движения очевидно растут на фоне общей неудовлетворённости жизнью. Они опираются на деклассированную часть населения, составляющую в сегодняшней России изрядную массу. Но именно в этом и слабость националистов: стабильной базы для формирования собственного политического проекта у них пока нет, массовой мелкой буржуазии нет, а корпоративная элита в них не «вложится» (как она это сделала в Германии 1927–1929 годов), ибо пока она не видит для себя угрозы слева, не видит и необходимости радикально менять правила игры. Другое дело, если на фоне падающих цен на нефть, массовых стихийных выступлений протеста и раскола внутри бюрократии кризис в стране резко обострится.

Между тем левые организации и профсоюзы, которые могли и должны были бы выступить костяком назревающих социальных движений, тоже крайне слабы и недееспособны. Абстрактные дискуссии и сектантская работа на воспроизводство закрытых групп не открывают никакой перспективы. Пока есть время, необходимо приложить усилия, чтобы создать основы для открытых, быстро растущих, демократичных и дееспособных организаций. Как на политическом уровне, так и в сфере профсоюзной борьбы.

Левое движение, профсоюзы и социальные движения получают во второй половине 2000-х определённые шансы на успех. Перед нами — очень большие возможности, которые мы сможем реализовать лишь в том случае, если резко повысим уровень координации действий, уровень организованности и степень консолидации наших сил. Профсоюзы, новое левое движение и социальные движения должны выступать в качестве единого блока, постоянно поддерживая друг друга, выдвигая общие требования и вырабатывая общую программу (своего рода переходную программу, которая позволила бы объединить нас и мобилизовать наших сторонников).

При этом левому активу надо научиться работать с профсоюзами, как наиболее массовой организации трудящихся. Без свободных профсоюзов не только не будет успешного левого движения, но и социальные движения, например, в сфере образования, обречены как минимум на нестабильность. Профсоюзы создают костяк социальной оппозиции, её основу. Нужны постоянные организации, не зависящие от колебания настроений, от взлётов и падения массового протеста.

Но и свободным профсоюзам предстоит измениться. Им надо создать по-настоящему влиятельную общенациональную организацию, обрасти новыми кадрами, научиться заниматься политикой, не давая при этом собой манипулировать, сформировать собственную идеологию — не в смысле сочинения программных документов, но в смысле появления общих идей и принципов, объединяющих лидеров и активистов движения.

Основой для такого профсоюзного объединения может послужить Всероссийская конфедерация труда, крупнейшее на сегодня объединение. Но путь предстоит ещё очень сложный. Нам предстоит очень много сделать, а мы ещё в самом начале пути. Будем надеяться, что ближайшие месяцы покажут нашу способность решительно продвинуться вперёд.

Виталий Куренной

Что представляет собой политическая система, сложившаяся в современной России? Какова её структурная политическая сущность?

Первым делом необходимо определиться с выбором языка политической теории, с помощью которого могут быть сформулированы аналитические выводы о сути данного политического момента. Здесь будет использован язык раннего Карла Шмитта. Именно его понятийный аппарат, на наш взгляд, позволяет продуктивно (аналитически, а не идеологически) фиксировать некоторые особенности современной российской политической ситуации. В этом не следует видеть влияние запоздавшей российской моды на Шмитта, хотя она, конечно, сама по себе тоже не случайна. Можно сослаться на Джорджо Агамбена, заметившего, что именно Шмитт верно уловил одну из основных особенностей политической эпохи, наступившей после Первой мировой войны и продолжающейся до настоящего времени [3] . Эта особенность состоит, согласно Агамбену, в нарастающей интенсивности режима «чрезвычайного положения» [4] :

«Парадигма чрезвычайного положения оказывает такое давление, что вся политико-конституционная жизнь западных обществ всё больше начинает принимать новую форму, которая, пожалуй, только в наши дни приобретает свои полные очертания» [5] ;

«… она (машина чрезвычайного положения. — В.К.) продолжает функционировать почти безостановочно — начиная с первой мировой войны, в эпоху фашизма и национал-социализма и так до настоящего времени. Но только в наши дни чрезвычайное положение получило всемирное распространение. Нормативный аспект права может быть безнаказанно обесценен; наперекор ему может выступить власть правительства, которая за границей игнорирует международное право, во внутренней политике вводит перманентное чрезвычайное положение, а потом делает вид, что всё ещё использует право» [6] .

Современный политический процесс в России также находится в русле этой общей тенденции. Для того чтобы проиллюстрировать, насколько российская ситуация не специфична, ещё раз процитируем Агамбена:

«Это означает, что демократический принцип разделения властей сегодня потерял своё значение и что исполнительная власть фактически поглотила законодательную, по крайней мере — частично. Парламент больше не является суверенным органом, которому принадлежит исключительная власть устанавливать законы для граждан. Парламент ограничивается тем, что ратифицирует распоряжения, обнародованные исполнительной властью. С технической точки зрения, республика является теперь не парламентской, а правительственной (gouvernemental). При этом весьма примечательно, что такого рода изменения конституционного порядка, которые в настоящее время с разным размахом протекают во всех западных демократиях, остаются совершенно незамеченными гражданами, хотя они прекрасно осознаются юристами и политиками. Именно в тот момент, когда западная политическая культура стремится преподать другим культурам и традициям урок в вопросах демократии, она не отдаёт себе отчёта в том, что она полностью утратила мерило в этих вопросах».