Чтение онлайн

— Я сказал тебе стоять на руках, а не отжиматься. Мальчишеская гордыня — лакомая закуска для дьявола. — Это было сказано, чтобы преподать урок морали стоявшим перед ним послушникам, но урок пропал втуне: взгляды послушников ничего не выражали — закуска, то есть легкое лакомство, перемежающее другие яства, вкусные или не очень, было чем-то таким, чего они даже вообразить себе не могли, не говоря уже о том, что никто из них никогда ничего подобного не пробовал.

Прозвучал колокол, означавший окончание тренировки, и пятьсот мальчиков медленно, насколько смели, направились обратно к базилике на утреннюю молитву. Когда процессия проходила мимо аллеи, ведущей к задам большого здания, троица незаметно выскользнула из строя. Всю еду из карманов Кейл и Кляйст отдали Смутному Генри, после чего снова присоединились к процессии, которая, втягиваясь на площадь перед базиликой, набивала ее битком.

Между тем Смутный Генри плечом, поскольку руки у него были заняты хлебом, мясом и пирогами, отодвинул засов на двери ризницы, распахнул ее, прислушался: нет ли поблизости Искупителей, — потом углубился в коричневый мрак гардеробной, готовый вмиг дать задний ход, если кого-нибудь увидит. Похоже, в помещении никого не было. Он метнулся к одному из шкафов, но, чтобы открыть его, пришлось положить на пол часть еды. Немного грязи никому еще не повредило, подумал он. Открыв дверцу, он просунул руки в глубину и поднял деревянную дощечку на дне шкафа. Под ней обнаружилось весьма вместительное пространство, где Смутный Генри хранил свои пожитки — все запрещенные. Мальчикам-прислужникам, как их официально называли, не разрешалось иметь ничего, чтобы, как выражался Искупитель Хряк, «не пробуждать в них вожделения к материальным ценностям». Хряк, как вы догадываетесь, — не настоящее имя, в действительности его звали Искупитель Глеб.

И именно голос Глеба раздался сейчас за спиной Генри.

— Кто здесь?

На три четверти скрытый дверцей шкафа, Смутный Генри быстро запихнул в тайник еду, которую держал в руках, а также цыплячьи ножки и пирог, валявшиеся на полу, после чего, выпрямившись, закрыл дверцу.

— Прошу прощения, Искупитель?

— А, это ты, — сказал Глеб. — Что ты тут делаешь?

— Что я тут делаю, Искупитель?

— Да, — раздраженно сказал Глеб.

— Я… э-э… ну… — Смутный Генри посмотрел по сторонам в поисках вдохновения и, похоже, нашел его где-то на потолке. — Я… складывал длинное облачение, оставленное Искупителем Бентом.

Искупитель Бент был сумасшедшим, это знали все, но главное — он славился такой забывчивостью, что при любом удобном случае мальчики-прислужники все сваливали именно на него, когда что-то оказывалось не на месте или когда сами они совершали что-либо сомнительное. Если их заставали за тем, что они делают нечто недозволенное или находятся в запрещенном месте, тактика защиты прежде всего состояла в том, чтобы сказать, будто они делают это или находятся там по распоряжению Искупителя Бента, память которого была настолько коротка, что можно было не беспокоиться: он не станет ничего оспаривать.

— Принеси мне мое облачение.

Смутный Генри посмотрел на Глеба так, словно никогда даже слова такого не слышал.

— Ну? В чем дело? — сказал Глеб.

— Облачение? — переспросил Смутный Генри. Глеб уже готов был сделать шаг вперед и дать ему затрещину, но Генри живо произнес: — Да, конечно, облачение, Искупитель. — Он повернулся, прошел к другому шкафу и распахнул его, как будто ничего не желал сильнее, чем выполнить приказ.

— Черное или белое, Искупитель?

— Что с тобой?

— Со мной, Искупитель?

— Да, с тобой, идиот. С какой стати я стал бы ходить в черном облачении в будний день месяца мертвых?

— В будний день? — снова переспросил Смутный Генри, словно само понятие «будний день» поразило его. — Ну конечно, нет, Искупитель. И еще вам нужен триладник, разумеется.

— О чем это ты? — сварливо, но неуверенно произнес Глеб. Существовали сотни церемониальных одежд и украшений, многие из которых вышли из употребления за ту тысячу лет, что прошла с момента основания Святилища. Было очевидно, что Глеб никогда не слышал ни о каком триладнике, но это вовсе не означало, что такой вещи не существует.

Смутный Генри под зорким взглядом Глеба подошел к комоду и выдвинул ящик. Пошарив в нем, он достал ожерелье, сделанное из мелких бусин, посреди которого висел маленький квадратный холщовый мешочек.

— Это надевают в День Мученика Фултона.

— Я никогда прежде ничего подобного не носил, — по-прежнему с сомнением сказал Глеб. Он подошел к церковному календарю и открыл его на текущем дне. Это действительно оказался День Мученика Фултона, но мучеников было столько, что на всех дней не хватало, — в результате дни некоторых малозначительных мучеников отмечались лишь раз в двадцать лет. Глеб раздраженно шмыгнул носом.

— Ладно, шевелись, мы опаздываем.

С подобающей торжественностью Смутный Генри водрузил на шею Глеба «триладник» и помог ему надеть длинное белое, искусно украшенное облачение. Покончив с этим, он — смиренно, как подобает во время утренней молитвы, — последовал за Глебом в базилику, где провел следующие полчаса, смакуя в голове подробности эпизода с «триладником» — вещью, которой, как вы догадываетесь, не существовало в природе. Смутный Генри понятия не имел, для чего предназначен мешочек, висевший на конце ожерелья, но в ризнице имелось огромное количество мелких предметов и висюлек, религиозное назначение которых давно забылось. Тем не менее он сильно рисковал — и далеко не впервые, — только ради того, чтобы выставить Искупителя дураком. Если бы правда вышла наружу, ему со спины содрали бы кожу. Причем отнюдь не в фигуральном смысле.

Кличка, данная ему Кейлом, — Смутный Генри — прижилась, но лишь они двое знали, что это прозвище означает на самом деле. Только Кейл догадался, что причина смутной манеры Генри отвечать на вопросы и его привычка все переспрашивать состояли вовсе не в неспособности с первого раза понять, что ему говорят, или дать ясный ответ, — это просто был завуалированный способ поиздеваться над Искупителями, оттягивая свой ответ до того предела, после которого их невеликое терпение могло закончиться. Именно потому, что Кейл разгадал смысл такого поведения Генри и восхитился его дерзостью, он нарушил одно из самых важных своих правил: не заводить друзей и не позволять никому искать его дружбы.

Тем временем Кейл пробирался на свободную скамью в Базилике Номер Четыре, намереваясь вздремнуть во время Молитв Уничижения. Он в совершенстве овладел искусством дремать, бичуя себя за грехи — грех распущенности, delectation morosa, [1] грех радости, томления, грехи желаний, — осуществимых или неосуществимых. В Базилике Четыре пять сотен детей в один голос давали обет никогда не совершать грехов, коих они никак не могли совершить, даже если бы знали, что они означают: пятилетки торжественно обещали не желать жены ближнего своего, девятилетки клялись не сотворять себе кумиров, четырнадцатилетки обещали не поклоняться этим идолам, даже если они их себе сотворяют. И все это под угрозой божьей кары, которая поразит их род до третьего или четвертого колена. По окончании службы Кейл, освежившись сорокапятиминутным сном, вместе со всеми, молча следовавшими гуськом, вышел из базилики и направился в дальний конец учебного плаца.

Теперь в дневное время плац не пустовал никогда. Ввиду огромного притока новых послушников в последние пять лет почти все теперь проходило посменно: тренировки, прием пищи, мытье, молитвы. Тренировки проводились даже по ночам — для тех, кого считали отстающими, — и их ненавидели особо, из-за ужасного холода и дувшего с Коросты ветра, даже летом пронизывавшего, как лезвие ножа.

Ни для кого не было секретом, что такое пополнение требовалось, чтобы обеспечить дополнительные силы для войны с Антагонистами. Кейл знал, что многие из тех, кто покидал Святилище, не обязательно направлялись на Восточный фронт, большую часть времени их держали в резерве: на полгода посылали на какой-нибудь театр боевых действий, после чего на год, а то и на более длительный срок возвращали в запас. Ему это поведал сам Боско.