Чтение онлайн

и батарея частично попала на минное поле. Для жизни ей были обозначены вешками узкие проходы.

Не раз видел подорвавшихся — розовое мясо, ослепительно-белые кости, лоскутья одежды. Недавно батарейная повозка подорвалась. Первая прошла,

а вторая — по той же колее — взлетела... Повозочного убило и, без единого повреждения, перебросило через кювет. От повозки и лошадей — груда щепок и мяса.

Сапер, молодой ловкий парень, стал проверять дорогу, тыча коротеньким шомполом от своего карабина.

— Чего ж ты без щупа?! — спросили его.

— А на кой мне ту тяжесть таскать? — удивился малый, расчищая землю, присыпанную немцами на мину, и легкими оборотами выкручивая взрыватель.

К минному полю батарея приспособилась. Со временем мины стали заметны и между ними вытоптались тропинки.

От собственного залпового или беглого огня на батарее трясло землю и закладывало уши. Стреляли много и, как сообщал Маковский, удачно. Приходилось верить на слово: командир огневого взвода не мог видеть противника и попаданий в него. Впрочем, фрицы подтверждали удачливость батареи: хотя бы раз в неделю старались нас подавить. В один из таких налетов мы с Алексеевым курили в блиндаже, глядя, как от близких разрывов струится песок по земляным стенкам. Внезапно Алексеев заорал:

— Ходу!

Мы кинулись наверх — всё в дыму. Нырнули в блиндаж одного из расчетов. Налет угас благополучно. Никого не зацепило, и минометы целы. Но прямое попадание фугасной мины превратило трехнакатный лейтенантский блиндаж

в развороченную яму с расщепленными бревнами торчком. Спасло “чутье”.

Ежедневно воздушные бои. Впервые увидел столько истребителей одновременно. Иногда крутилось десятка полтора. Какие наши, а какие его — не разобрать. При спокойном пролете различали по крыльям: узкие — его широкие — наш. Все фрицевские считались “мессерами”, все наши именовались “истребками”.

Сверху доносилось непрерывное потрескивание стрельбы и завывания моторов. Ни одного сбитого не видели, но увидели таран. Наш ИЛ после штурмовки на малой высоте уходил в тыл, а “мессер” походя чиркнул его сверху,

и тот, продолжая лететь, стал разваливаться. Видели и такое: на одинокий “истребок” набросились два “мессера” — батарея помертвела. Наш мгновенно оказался над фрицами — как же они брызнули от него! Нарвались на аса.

В помощь пехоте прилетали бомбардировщики “Петляковы” и штурмовики ИЛы. “Петляковых” отличали по двум моторам и двум “хвостам”. Назывались пикирующими, но ни разу не видел, чтоб они пикировали, как немецкие “штукасы”. Стая фрицев вставала в круг над нашими позициями. Круг перемещался, выискивая цель. Высмотрев, ведущий отвесно падал к земле и тут же взмывал, оставив поднимающийся столб дыма. В этот дым падали, четко выдерживая строй, все остальные. Спикировавший самолет занимал свое место в круге.

ИЛы штурмовать немцев проходили над батареей и разворачивались в глубине их обороны. Шли в нашу сторону (видимо, угол леса, где мы сидели, был ориентиром), снижаясь, прочесывали огнем фрицевские позиции. Пока били из пушек и пулеметов, было неопасно. Но, едва под крыльями начинали сверкать вылеты неуправляемых “эрэсов” (реактивные снаряды “катюши”), мы лезли в щели. Были случаи: “эрэсы” взрывались рядом.

За два месяца происходило разное.

Поддерживали разведку боем... Впервые услышал наше “ура!” со стороны, да еще за лесом. Лучше Твардовского не скажешь: “Протяжный и печальный стон „ура!“”... Видели, как по дороге на косогоре прошла колонна новейших “тридцатьчетверок” — невиданно длинные стволы пушек... Дорогу закрыли маскировкой, и батарея насторожилась: “Наступление готовят?” С наступлением повременили, и батарею перебросили к местечку Чернелица. Единственный случай в практике — наша оборона по высокому берегу Днестра господствовала над его на том берегу. Сколько ни высматривал — у фрицев ни звука, ни движения.

Маленький южный городок Чернелица был мертв. На пепелищах — в рост человека сладко-душистые садовые цветы. Местечко-призрак притягивало — по ночам в могильной тишине раздавался только стук моих сапог по единственной улице…

Начальник штаба полка подполковник Пузанов, непонятно как узнав, что я художник, дал задание: нарисовать увеличенную карту района расположения полка в обороне. После чего поручил провести занятия по топографии с командирами рот и взводов. Было очень интересно, но изумило неумение некоторых командиров читать карту и ориентироваться. Как же они воевали?

Затишье на передовой дошло до того, что в тылах дивизии организовали выставку образцов нового вооружения стрелковых и артиллерийских частей. С обязательным посещением выставки всеми офицерами.

Вскоре началось наступление на Станислав. Город освободили в конце июля. Батарея 120 Станислава не увидела, уйдя с полком в предгорья Карпат. Зато получила распоряжение: наградные листы на отличившихся представить не скупясь.

Маковский был не мастак на победные реляции, за дело взялся парторг батареи Алексеев. Прочитав его творчество (кого и к каким наградам, офицеры обсудили заранее), Маковский был потрясен.

— Да ты, в натуре, Геббельс! — ахнул он в восторге.

— С ними иначе нельзя, — объяснил Алексеев.

Был убежден: судьбу наград решают высокосидящие “тыловые писаря”. В боях не побывавшие, но мерившие войну на свой аршин. “Орденов им самим хочется”, — полагал он и насочинял такие подвиги, что “этим придется наградами делиться”. Благодаря сверхгероизму представленных, уничтожено огневых точек: цифры “с потолка”; уничтожено и рассеяно пехоты: цифры оттуда же; военной техники и боеприпасов захвачено немеряно.

Удивительно, но в основе была правда. Если бы не были подавлены огневые точки, не уничтожена и не рассеяна контратакующая пехота, разве удалось бы взять Станислав? Но идиотский ритуал требовал, описывая отвагу и боевые таланты людей, базарно размалевывать действительность по “писарским” канонам.

Рука у Алексеева была легкой. Все получили испрошенное. Кто орден, кто медаль. Командование полка не забыло офицеров батареи…

Станислав позади. Предстоял ночной марш сквозь карпатский лес. Когда втянулись в чащобу, по сторонам тускло засветилось. Алексеев пошел поглядеть, что это. Вернулся: пилотка и погоны украшены чем-то мерцающим. За реликтовыми стволами — древесная гниль. Она и светилась. Батарея накинулась на гнилье. Под уходящими в черное небо деревьями двигалось, переливаясь и мерцая, нечто карнавальное. Гнилушки на конной упряжи и седлах, на минометах и зарядных ящиках, на оружии, на колесных спицах и бортах повозок. Не светился только комбат. Он спал на повозке.

Утром вышли к какой-то деревушке. Сказочное сияние обернулось грязью. Комбат со сна не мог понять, каким образом батарея так извозилась и почему все гогочут...

Батарея на дороге ожидала комбата, вызванного к командиру полка. Ничего хорошего от этого вызова не ждали.

— На формировку, — сообщил Маковский. — И на отдых.

Поверилось не сразу.

Когда пропала позади канонада, люди и лошади побрели кое-как — ведь не в бой.

Батарею разместили в селе Судовая Вишня. Шестьдесят километров от Львова и сорок километров до Польши. Первую неделю минометчики спали круглосуточно. Лейтенантам в саду соорудили шалаш и два топчана. Пряность вянущих стенок — ощущение безопасной расслабленности. Время остановилось. Мы с Алексеевым недвижимы на своих топчанах.

Через неделю отоспался, появились размышления. В полковой батарее провоевал три месяца, как и в батальонной минроте. Тут и там — несопоставимо. Там до переднего края пятьдесят—сто метров, здесь — от пятисот метров до полутора-двух километров. В том взводе состав переменился четырежды,