Чтение онлайн

— Вот.

Иоанн долго читал, шевеля губами, потом поднял глаза.

— Да, известие скорбное, от иноверцев хорошего не жди, им сколько всего империя сделала, из нищей окраины шведской в цветущий край превратила, так они, как бешеная собака, ласкающую руку цапнуть норовят. Однако, при чём ты тут?

— Князь Пётр Алексеевич Мезецкий, который здесь упоминается, комендант Выборга, он отец моей невесты. И Ульяна там же оставалась, разузнать хочу, жива или нет, а поручить некому.

— Вот оно как, понимаю, — Иоанн Константинович неожиданно растрогался, — дела сердечные. Тут, юноша, я не советчик, но всей душой скорблю и молюсь, чтобы невеста твоя в безопасности оказалась. Раз уж дело такое, конечно, обойдёмся без твоего участия, и так четыре молодца внизу сидят, только в карты и режутся да вино пьют. Им скажи, что я распорядился тебе с нами не ехать, отослал обратно к Елене Петровне. Хотя погоди, сам им объявлю вечером, а то удержат. По глазам вижу, голоден?

— Есть немного, — признался Сергей.

— Это хорошо, голод в пост Богу угоден, мы хоть и путешествующие, но православные, должны блюсти Страстную седьмицу. По дороге издержался?

— Есть немного. Точнее, ничего нет.

Романов улыбнулся.

— Степан, выдай господину Травину триста рублей подорожных, да орехов отсыпь фунт, хотя что там, два. Не отказывайся, Сергий, бери, от меня не убудет, а тебе нужнее. Всё, иди с Богом, да по чёрной лестнице.

Князь снова перекрестил Травина, заставил поцеловать икону, и проводил до двери, а затем велел слуге, чтобы тот нёс чай.

Гижицкий появился на квартире без четверти десять, когда солнце уже скрылось за горизонт, а сумерки сгустились настолько, что от случайных прохожих остались лишь неясные силуэты. Дверь ему открыл Белинский, мотнул головой в сторону гостиной, а сам отправился на кухню. Из всех офицеров он меньше всего раздражал Гижицкого — больше молчал, чем говорил, а если раскрывал рот, то никаких выпадов в его, Гижицкого, сторону себе не позволял.

— Припозднился ты, братец, — Трубецкой раскуривал трубку, сидя в глубоком кресле, — проигрался я вчистую, хорошо хоть завтра уезжаем, а то делать совершенно нечего.

— Так курьер появился? — Гижицкий помотал головой, словно пытаясь найти спрятавшихся офицеров, — а остальные где?

— Николя грог варит, Жан у князя, спустится сейчас, Яхонтов, пройдоха, спать улёгся, сказал, чтобы до дежурства его никто не беспокоил.

— А курьер? — напомнил Гижицкий.

— Мне откуда знать, — Трубецкой поморщился, — Серж как к князю поднялся, так и не появился больше. Садись, брат, будем сумерничать, керосин в лампах к концу подходит. А вот и грог.

Появился Белинский с фарфоровым чайником, из которого шёл пряно-алкогольный дух. Грог тут же разлили по стаканам, Гижицкий не удержался, обжигаясь, отпил половину, горячая жидкость растеклась по пищеводу, согрела желудок, расслабила мышцы. Напряжение, в котором он находился уже несколько дней, усиленное близостью развязки, отступило на пол-шага.

— Вот теперь ты на человека стал похож, — удовлетворённо сказал Трубецкой, — а то словно привидение какое. Предложил бы тебе трубку, но она одна у меня, табачок вот имеется, не желаешь?

Гижицкий покачал головой, достал портсигар, оттуда — папиросу, постучал мундштуком по серебряной крышке, но закуривать не стал. С лестницы спустился Ладыгин, лицо у него было озабоченным.

— Друга твоего нет, — сказал он.

— Какого друга?

— Твоего. Князь говорит, отдал бумаги, сказался по важным делам, и исчез, хорошо если к утру появится. Странно это.

— Да ладно тебе, — Трубецкой даже привстал с кресла, часть табака, неплотно прижатая, высыпалась на пол, — Серж человек верный, если сказал, что дела важные, значит, так оно и есть. Брось попусту подозревать непонятно в чём. Бери вот лучше стакан, крепкого перед дорогой пить не будем, а водички тёплой и сладкой — в самый раз.

Разговор не клеился, Белинский уселся с книгой на оттоманку, Трубецкой курил, читая журнал, Ладыгин просто смотрел в потолок, потягивая грог. Гижицкий сидел, как на иголках, поглядывая на напольные часы. Когда те пробили десять раз, поднялся.

— Пойду освежусь, господа, душно здесь.

— А и верно, — Трубецкой тоже вылез из кресла, — надымили, подлецы. Жан, не хочешь с нами?

Ладыгин помотал головой, он уже с минуту о чём-то тихо спорил с Белинским. Двое офицеров вышли на крыльцо, Гижицкий наконец раскурил папиросу, Трубецкой с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух.

— Вот ведь ситуация, — пробасил он, — смотришь в темень, и словно дома, в России, вон там крыша изогнутая, она днём инородная, а сейчас словно избушка стоит, дождь прям как у меня в имении под Ростовом. Дом, как я слышал, сожгли, да управляющего на вилы. Вот скажи, Вольдемар, я понимаю ещё — жидовин, сволочь, воровал, его за дело, а дом-то зачем жечь? Там картины, которые мои предки собирали, книги всякие, всё сгорело, чем они помешали? А хуже всего, когда вернёмся, ведь придётся наказать кого-нибудь за это, человек по глупости наворотил, считай, обдурили его, а могут повесить.

— Бунтовщиков надо вешать, иначе расплодятся, — Гижицкий махнул папиросой вертикально, словно подчёркивая серьёзность своих мыслей, — миндальничали с ними, суды вон на сторону террористов вставали, в газетах в поддержку печатали, и что получили? Они нас, Александр Павлович, режут, и гордятся этим.

— Так-то оно так, — вздохнул собеседник, — только ведь русские это люди, считай, в одной стране живём, одной верой. Как надо было головы задурить, чтобы брат на брата пошёл. Эх. Пойдём в дом, а то зябко тут.

Оставшиеся минуты Гижицкий провёл в уборной, пытаясь справиться со скрутившимся в спазме животом, стук в дверь он едва услышал, выскочил в коридор, но его опередил Ладыгин. На пороге стоял китаец в темной куртке, со шрамом, ползущим от глаза к углу рта, как сабельный след.

— Вольдемар, — Ладыгин на секунду потерял почтальона из виду, повернув голову к Гижицкому, — тут из почты, говорят, телеграмма тебе.

И тут же начал падать от удара кистенём в голову. Из-за спины лже-почтальона один за другим появлялись новые гости, с неподвижными лицами, желтоватыми в свете керосиновой лампы, с глазами-щелочками, лишенными выражения. Они скользнули внутрь, бесшумные, как тени. В следующее мгновение Гижицкий был скручен. Кто-то из бандитов ловко засунул ему в рот кляп, сдавил горло, лишив возможности крикнуть. Белинский успел схватиться за браунинг, его тут же сбили с ног ударом палки по спине. Трубецкой рванулся вперед, проломив голову одному из нападавших подсвечником, трое китайцев повисли на нём, молотя дубинками, повалили на пол и связали ремнями. Звякнула лампа, погас свет. В темноте хрустнуло, раздавались ругательства, хрипы и стоны. Гижицкого поволокли в гостиную, туда же закинули Ладыгина, и вытащенного прямо из кровати Яхонтова.

Ларин появился через минуту, по темному коридору прошёл к лестнице, поднялся на второй этаж. Двое хунхузов побежали за ним. Дверь в квартиру князя была не заперта, слуга при виде незнакомцев разинул рот, готовясь закричать, Ларин легонько ударил его рукоятью револьвера в висок, прошёл в спальню. Иоанн Константинович стоял на коленях перед киотом. Услышав шаги, он обернулся, вскочил, прижимая к груди крест.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Документы, ваше высочество, — голос Ларина был спокоен и вежлив. — Пакет, что привез курьер. Вам они больше не понадобятся.

— Не понимаю, о чём вы, — твёрдо сказал князь.

Ларин вздохнул, почти не замахиваясь, ударил Романова в подбородок, потом схватил за воротник и отшвырнул от киота. Князь грохнулся на пол, попытался подняться. Тогда Ларин ударил его ещё раз, ногой в бок, кивнул хунхузам, те подхватили Иоанна, силой усадили на стул, один из них прижал к его горлу нож. Ларин уселся перед князем на кровать, закинул ногу на ногу.

— Насилия не люблю, но верю, что оно отлично прочищает мозги. Поверьте, в ваших же интересах отдать мне эти бумаги, любезный Иоанн Константинович, иначе и ваша жена, и ваши дети будут мертвы завтра же, как только телеграмма окажется в Петрограде. И сделают это те, с кем вы решили дельце обтяпать, а они, поверьте, только удовольствие от этого получат.