Чтение онлайн

Но что если вы настолько увлечены историей, что нет времени использовать ее для самотерапии? Можно ли обратиться к ней позже, по возвращении домой? Да, если вы все еще чувствуете эмоцию, которая была вызвана историей, или если вы можете ее воссоздать тем или иным способом: размышляя о фильме или обсуждая его. Здесь важно помнить: не теряйте времени зря, не «анализируйте» свое чувство после того, как оно остыло, когда вы уже успокоились. Ваши чисто интеллектуальные догадки, по всей вероятности, будут неверными, но даже при условии правильности они вам не помогут, так как вы не чувствуете истинной скрытой эмоции.

Мне довелось посмотреть «Лебединое озеро» в исполнении труппы Большого театра. Сочетание великолепных костюмов, романтической музыки и безупречной техники танцоров образовали сказочную реальность, куда моему взрослому скептицизму не было дороги, и весь балет я просидела с открытым ртом, совсем как наивный ребенок. Глядя, как разворачивается хорошо знакомое трагическое действо сказки, я все больше и больше погружалась в по-детски искренний транс, полностью растворившись в мире сценической фантазии. Потом наступил момент, где Принц в ужасе узнает, что обманут злым Колдуном: он принял фальшивого Черного Лебедя за свою единственную любовь, Белого Лебедя. Звучит чарующий мотив, и Белый Лебедь манит его в видении. Принц понимает, что обречен потерять его навсегда, тянется к нему, в агонии желания и разочарования, тот ускользает из его видения, и занавес опускается.

Я была глубоко потрясена, мне хотелось плакать. Зажегся свет, наступил антракт, люди потянулись к выходу, и я осознала, как абсурдно для взрослого человека плакать над волшебной сказкой. Однако я никогда не упускаю подобных возможностей, поэтому весь антракт я просидела на своем месте в слезах, позволив себе сполна прочувствовать печаль ситуации, когда человек теряет свою возлюбленную. Когда чувство стало достаточно интенсивным, я спросила: «О чем мне это напоминает? Кого же я потеряла?» И ответ пришел сразу, словно поджидал вопроса: мою мать! Мне было пять лет, когда отец забрал меня от нее. В те ранние годы я не могла полностью осознать свою потерю, не могла оплакать ее, не могла поверить, что это навсегда. Я была слишком занята автоматизмом продолжающейся жизни: привыкание к приемной матери, к новой школе, к новым друзьям. Возможно, маленький ребенок не в состоянии почувствовать всю глубину трагедии: он еще недостаточно силен эмоционально, чтобы взглянуть правде в глаза. Мне доводилось слышать от взрослых, как они были не способны плакать на похоронах своих родителей в детстве, не могли поверить в реальность утраты.

И вот теперь, сорок лет спустя, я наконец позволила внутреннему ребенку вволю наплакаться. Как часто случается в самотерапии, у меня появился запоздалый шанс пережить то, что я должна была пережить многие годы назад. Сидя там, в театре, я чувствовала себя маленьким ребенком, горестно оплакивающим потерю матери. Мне приходилось приглушать рыдания носовым платком (взрослый во мне все же функционировал и не желал выставлять себя на публичное посмешище). Скрытое чувство переживалось мной около двух минут, после чего, ощутив — как обычно после эпизода самотерапии — свежий прилив сил, я устроилась поудобнее и продолжала наслаждаться представлением.

Как-то раз я посмотрела в кинотеатре итальянский фильм «Две женщины» [4] . Страдания матери в мире, сокрушенном войной, ее тщетные попытки защитить любимую дочь — все это разбило мне сердце. Тогда я еще не разработала технику запасного хода, поэтому не остановилась и не спросила себя: «О чем мне это напоминает?» Но мысли о фильме никак не шли у меня из головы. Всю дорогу домой и позже вечером я продолжала думать о нем, и меня не оставляло ужасное чувство непоправимого горя.

После нескольких часов, когда мне так и не удалось избавиться от навязчивых мыслей, я наконец догадалась, что фильм, видимо, имеет для меня какое-то скрытое значение. Оставаясь в эпицентре этого чувства, зарыдав и полностью отождествившись с матерью в страхе и горе, я спросила себя: «О чем мне это напоминает?» И немедленно получила ответ: «Когда-нибудь на меня обрушится ужасная катастрофа: Берни не станет, мне придется продолжать жить без него и держаться, потому что дети нуждаются во мне, но я буду слишком беспомощна, чтобы их защитить». Этот страх всплыл наружу из укрытия, как будто только и ждал этого годами, и я заплакала от ужаса перед будущим. Через минуту все прошло: я успокоилась, и навязчивые мысли о кино прекратились. Скрытая эмоция, показав свое лицо, улеглась на неопределенное время.

Несколько лет спустя я посмотрела другой итальянский фильм «Пять дней в Неаполе» [5] . Здесь тоже речь шла о матери, пытающейся найти защиту для своих детей в разрушенной от войны стране. И снова меня переполнило горе. Я спросила себя: «О чем мне это напоминает?», но все, что мне удалось, — вспомнить скрытое чувство (страх будущего), которое проявилось после прежнего фильма. На этот раз оно мне не помогло. Я поняла, что настало время снять следующий слой, и поэтому в тот же вечер, заговорив о фильме с Берни, снова вызвала у себя внешнюю эмоцию. О чем же это мне напоминало? Я отождествляю себя с детьми, поскольку сама потеряла мать в пять лет? Новое чувство не обнаруживалось, и мне пришлось начать сначала. Я закрыла глаза и заново пережила самые душераздирающие сцены картины. Мое лицо опухло от слез, глаза болели, и бедный Берни, без сомнения, устал от происходящего, но я продолжала с прежней настойчивостью: о чем же мне это напоминает?

Наконец, ответ пришел: «Я и есть та мать». Впервые я заговорила о том периоде, когда родился наш первый ребенок. Берни служил за границей, родительская ответственность меня ужасала, ни у кого из моих друзей детей еще не было, и рядом не было матери, у которой можно спросить совета. Весь этот год я отправляла Берни бодрые письма, пряча от него и от себя всю глубину своего чувства неполноценности, страх, что я не сумею защитить драгоценный хрупкий комочек жизни, который он оставил под мою ответственность. И вот теперь, наконец взглянув правде в лицо, я смогла вернуться в то время и заново пережить все тревоги первого года. Через несколько минут с этим было покончено, и я могла забыть о кино и своих прошлых проблемах. Первый фильм, «Две женщины», помог снять один слой — страх будущего. Второй дал мне шанс проникнуть глубже и прожить укрывшийся под ним страх из прошлого.

Память об этом скрытом чувстве помогает мне в отношениях с первым ребенком. Иногда, сильно на нее рассердившись, я могу распознать в этом гневе неадекватную, провальную реакцию. Потом я обращаюсь к самотерапии и опять прихожу к своей старой тревоге и беспомощности («Я не Абсолютно Идеальная Мать: мне не известны все ответы»), после чего способна избавиться от псевдогнева и найти разумный выход из ситуации.

Запомните, что, подбираясь к скрытому чувству через запасной ход, вам может не удастся с первого раза определить паттерн, возможно, вы не узнаете, как именно использовать новую информацию о ребенке внутри себя. Но каждый раз, когда вы снимаете новый слой, на свет выходит нечто новое, и это новый материал для работы. При каждом удобном случае развивайте свое самопознание.

Некоторые защиты, невротические симптомы, которые я никогда не исследовала посредством самотерапии, по степенно прошли сами за семнадцать лет моей работы с собой. Все это время я старалась вскрыть и прожить как можно больше скрытых чувств и, очевидно, не подозревая об этом, я избавилась от старых способов защиты (прикрытий, неадекватных реакций), когда необходимость в них отпала сама собой.

При использовании «запасного хода» к скрытой эмоции, как и в любой другой технике самотерапии, следует неизменно придерживаться того же основного правила: вы должны почувствовать внешнюю эмоцию. Если вы попытаетесь понять, почему плакали на вчерашнем сеансе, не переживая заново внешнего чувства, вам, вероятно, удастся сделать интересные догадки, основанные на интеллектуальном знании о себе, но вряд ли вам удастся раскрыть то, что вы побоялись вчера почувствовать. В фильме «Давид и Лиза» [6] есть одна душераздирающая сцена, которая происходит в художественной галерее. Маленькая девочка, страдающая шизофренией, взбирается на колени большой статуи сидящей женщины. Там она сворачивается калачиком и безмятежно засыпает, будто в объятиях реальной матери. Когда ее силой пытаются стащить оттуда, она плачет и жалобно жмется к статуе. Этот эпизод вызвал у меня острый приступ печали. Я спросила себя, что это значит лично для меня, о чем мне это напомнило. Этот бедный ребенок, ищущий любви у мраморной статуи, видимо, совсем был обделен материнской любовью. Ее трагическая потребность напомнила мне о том, какой неполноценной матерью я была в первый год после рождения моего ребенка. Нельзя сказать, что я не любила или была неласкова с малышкой, но неуверенность и тревожность настолько подавляли меня, что моей любви могло быть недостаточно. Я обнаружила скрытое чувство вины, как будто девочка с экрана — моя собственная дочь, которая ищет любви у статуи, и при мысли об этом мое сердце разрывалось на части.

Позже я обсудила этот фильм с одним из моих студентов, которого тоже сильно взволновал тот эпизод. Он, так же как и я, использовал самотерапию для выявления своего скрытого чувства. Но его эта сцена со статуей заставила почувствовать себя тем самым ребенком, отчаянно нуждающимся в материнской любви. Интересно, что мать этого студента чрезмерно опекала его, тогда как я в возрасте пяти лет лишилась матери. Нетрудно догадаться, что если бы я попыталась понять, что означает для меня этот эпизод, оставаясь при этом хладнокровной, я отождествила бы себя с лишенным любви ребенком.