«Оборванные связи» [17] , «играет в жизнь», «нет жизненной правдивости» – только эти вещи и заслуживают серьезного рассмотрения в «эмигрантской литературе».
Пер. Евгении Канищевой
Приложение 1
Снижение «высокой» лексики в бытовой юмор
– Умерла Клавдия Ивановна! – сообщил заказчик.
– Ну, царствие небесное, – согласился Безенчук. – Преставилась, значит, старушка… Старушки, они всегда преставляются… Или богу душу отдают, – это смотря какая старушка. Ваша, например, маленькая и в теле, – значит, преставилась. А, например, которая покрупнее да похудее – та, считается, богу душу отдает…
17
Предложение «У него все связи оборваны» ЛЛ не цитирует, оно скрыто отточием <…>, однако его парафраз в статье сохранился. – Примеч. перев.
– То есть как это считается? У кого это считается?
– У нас и считается. У мастеров. Вот вы, например, мужчина видный, возвышенного роста, хотя и худой. Вы, считается, ежели, не дай бог, помрете, что в ящик сыграли. А который человек торговый, бывшей купеческой гильдии, тот, значит, приказал долго жить. А если кто чином поменьше, дворник, например, или кто из крестьян, про того говорят: перекинулся или ноги протянул. Но самые могучие когда помирают, железнодорожные кондуктора или из начальства кто, то считается, что дуба дают. Так про них и говорят: «А наш-то, слышали, дуба дал»…
Потрясенный этой странной классификацией человеческих смертей, Ипполит Матвеевич спросил:
– Ну, а когда ты помрешь, как про тебя мастера скажут?
– Я – человек маленький. Скажут: «гигнулся Безенчук». А больше ничего не скажут.
Из «Двенадцати стульев» И. Ильфа и Е. Петрова, гл. 2
Приложение 2
I. Прямое, непосредственно направленное на свой предмет слово, как выражение последней смысловой инстанции говорящего.
II. Объектное слово (слово изображенного лица).
1. С преобладанием социально-типической определенности.
2. С преобладанием индивидуально-характерологической определенности.
III. Слово с установкой на чужое слово (двуголосое слово).
1. Однонаправленное двуголосое слово:
При понижении объектности стремятся к слиянию голосов, то есть к слову первого типа.
a) стилизация;
b) рассказ рассказчика;
c) необъектное слово героя-носителя (частично) авторских замыслов;
d) Icherz"ahlung.
2. Разнонаправленное двуголосое слово:
При понижении объектности и активизации чужой мысли внутренне диалогизуются и стремятся к распадению на два слова (два голоса) первого типа a) пародия со всеми ее оттенками;
b) пародийный рассказ;
c) пародийная Icherz"ahlung;
d) слово пародийно изображенного героя;
e) всякая передача чужого слова с переменой акцента.
3. Активный тип (отраженное чужое слово):
Чужое слово воздействует извне; возможны разнообразнейшие формы взаимоотношения с чужим словом и различные степени его деформирующего влияния a) скрытая внутренняя полемика;
b) полемически окрашенная автобиография в исповедь;
c) всякое слово с оглядкой на чужое слово;
d) реплика диалога;
e) скрытый диалог.
Михаил Бахтин. Проблемы поэтики Достоевского
Приложение 3
В этом приложении показан только самый поверхностный слой – несоответствие словаря эмигрантского писателя (Набокова) нормам живого русского языка. Цитируется по выполненному автором русскому переводу «Лолиты» [18] .
18
New York: Phaedra Publishers, 1967.
1Desire Under the Elms (1924) – пьеса Юджина О’Нила (Eugene O’Neil’s). (Я. К.)
Набоковская транслитерация и грамматическая форма передачи английских грамматических названий и др. собственных имен также отличается от общепринятой:
Стихи
Михаил Еремин
Л. Лифшицу
Переплавил не в золото – в никельРыжий алхимик снега.На небе, как в Голубиной книге,Еврейская грамота березняка.Равнины черны, как раввины,Заполнены реки щепой от весла,В совиных глазницах овинов,Как мышь, зашуршала весна.1957
Бахыт Кенжеев
Запоздалое посвящение Льву Лосеву
Поэт привык кокетничать с косой.Стоит он, например, за колбасой(о чем сегодняшнее поколеньеуже не ведает), и помыслы о тленьев душе его роятся, о тщетеземных забот, о вечной нищетелюдского духа пред лицом Творцаи неизбежности всеобщего конца.А между тем проходит полчаса,и очередь густеет. Колбасауж на исходе, словно краткий вексынов Адама. Слава Богу, чекпробит. И продавец, вполне подобензлатому истукану Навуходо —носора, или спящему во гробеантихристу с бородкой, нож стальнойнадежно держит в длани ледяной.Несчастен смертный (думает избранникмуз), с мокрым снегом схож его удел,а здесь, в России скорбной, он по пьянивообще свое спасенье проглядел.Разрушил церкви, в злобном пустосвятенаходит утешенье, от небеспоспешно отказался. В результате —вонь, очереди, сыр навек исчез,газеты врут, гэбэшники у власти.По радио краснознаменный хорорет, что мы построим людям счастье.А впрочем (веселеет) это вздор.Есть крепость духа. Есть служенье музам.Еще мы расквитаемся с СоюзомСоветских соц., пробудимся, отыщемвождя, что чист и честен, и придеттакая пропасть и духовной пищи,и матерьяльной! Бедный мой народ!Забитый и ограбленный, угрюмый,как тот Ермак, счастливей и добрейты станешь, в Государственную думупошлешь своих сынов и дочерей,откроешь Божьи храмы, скажешь «здравствуй!»соборности – припомни, что гласятпророчества… «Ну, шевелись, очкастый,тебе кило?» – «Нет, триста пятьдесят».
Shana Smith
Lev Vladimirovich
They ask me why.How does a Southern hillbilly speakthe language of a frozen tundra,the Cold War, of purges and pogroms?A practical question, a pragmatic people —It all started with a contradiction… or three.A Saltine cracker wrapped in golden ivy.An Amazon felled by a gray-sweatered sprite.A swamp city eclipsing the sun.Incomplete smiles answer wordsthat cannot explain an impossible dream shared:Svoboda i odinochestvo.He never told me that, above all,he craved freedom and solitude,but perhaps I understood in a way that knowing can’t —He lived best when feeling found form;the inexplicable metered out into wing-tipped wordstrailing snowberry velvet on rough cave walls.From this fullness of solitudehe took me to parasite trials and silenced voicesuntil exile escaped the censors;to an endless icy plain that cagedinnocence, suffering, expectation;to the indifferent candlelit windowand confused gloves of a final yellow parting;to mothers, sisters, wives huddled hopeless,breath fading into stone-cold prison walls;to a monkey in a crowded bus,tip-tapping chaos onto Soviet commuters’ heads.All this he showed me without ever leavingthe white clapboard halls whose windowssaw the same sky of Brodsky, Zoshchenko, Akhmatova.In him he carried a world that was sometimes absurdto show us our rules are ephemeral, at best.He carried what had been taken but never lost,and with a finger to his beard,a light passing through thick glassesto small, dark, bottomless eyes paused in thought,he would crack open the door, and it burst fullwith lacquered music, stringless puppets,and cucumbers chasing vodka until dawn.But when he left, the door did not close;the wings he found for us still soar,shimmered to life by motley stars dancingbeneath the prism of his humble lion’s soul.15 November 2009
Шана Смит
Лев Владимирович
Почему, спрашивают они.Как так вышло, что южанка и провинциалкаизъясняется на языкемерзлой тундры,холодной войны,погромов и чисток?Деловитый народ, их интересует существо дела:Все началось с противоречия… вернее с трех:Девушка из захолустья в элитном университете,Амазонка, поверженная эльфом в сером свитере.Город на болоте, затмевающий солнце.Полуулыбки в ответ на слова,неспособные передать общую мечту:svoboda i odinochestvo.Он так и не сказал мне, что больше всего на светехотел свободы и одиночества,но, наверно, я поняла не умом, а как-то иначе —лучше всего ему жилось, когда чувство обретает форму;неизъяснимое мерится оперенным словоми стелится бархатным снежноягодником по шероховатому своду пещеры.Из этой полноты одиночестваон увел меня туда, где судили за тунеядствои лишали речи,пока изгнанник не ускользал от цензоров;увел на бескрайную ледяную равнину,где содержались под стражейневинность, страдание, надежда;к равнодушно желтым свечам в окнеи к перепутанным перчаткам последней встречи;к жалкой толпе матерей, сестер, жен,чье дыханье ложится на промерзшие стены тюрьмы;к обезьяне в битком набитом автобусе,мечущейся по головам граждан пассажиров.Все это он показал мне, не покидаябелых, обшитых доской комнат, чьи окнавидели то же небо, что и Бродский, Зощенко, Ахматова.Он нес в себе мир, который порой был абсурден,чтобы показать нам, что наши правила в лучшем случае эфемерны.Он нес в себе то, что было отнято, но не потеряно,палец прикасался к подбородку,свет струился сквозь толстые стекла очковк маленьким, темным, бездонным глазам, захваченным мыслью;он открывал дверь, за которой тесниласьмузыка на виниле и марионетки без ниток,и огурцы до рассвета принимались гоняться за водкой.А когда он ушел, дверь не закрылась;Крылья, которые он подарил нам,продолжают парить,оживленные танцемпестрых звездмерцающих в призмекроткой львиной души.15 ноября 2009
Алексей Цветков
нью-хемпшир
памяти л.л.
вливался сад в окрестные лесаглаза купая в зелени по локотьвнутри которой птичьи голосаимело смысл увидеть и потрогатьбыл сад высок до вековых светилвино и сыр оправдывали скатертьгде я его с разбега посетили соглядатай влип в видоискательтеперь никак не подойти к столуи даже дрожью кадра не нарушувсе с камерой как врытый столб стоюни внутрь к нему ни от него наружустою себе а он решил уйтирастаять в негативе звездной пыликто жив еще считаю до пятио тех кто есть однажды скажут былисад двух миров на доли не деляуже на спуске пальцам не разжатьсявыходит вот куда они ложатсятак вот где принимает их земля