Чтение онлайн

Вокруг меня происходит что-то значительное, непреходяще-важное для всего общества, а я вынужден безучастно наблюдать за всем этим и набираться сил. С каждым днем такое положение вещей становилось все более и более невыносимым для меня. Но врачи были неумолимы в своем решении, и, наверное, они по-своему были правы. Слишком дорогой ценой, слишком большими усилиями им удалось вернуть меня к жизни после всего случившегося. И если бы не их заботы, не стоять бы мне сейчас здесь, на берегу, не смотреть на это небо, не слушать шепот волн о прибрежный песок и шелест хвои в сосновых аллеях.

Странно, но я почти ничего не помнил из случившегося со мной. В памяти накрепко засел только короткий полет среди звезд около чужой планеты, ощущение чего-то легкого и прекрасного, а потом... ослепительная вспышка огня затопила все! Провал памяти, долгий, бесконечно мучительный кошмар и, наконец, возвращение сознания, как исцеление угнетенной психики. Теперь, по прошествии стольких месяцев, все это казалось тяжелым сном, и только еще не изглаженные шрамы по всему телу напоминали о напряженной борьбе врачей за мою жизнь.

Я скинул с плеч халат, уже собираясь войти в по-северному холодную воду, как кто-то окликнул меня. Я обернулся. Из-под пушистых ветвей молодого кедровника показалась знакомая худая фигура. Я увидел под нависшими бровями прищуренные глаза, крупный, слегка горбатый нос, скулы, резко очерченные запавшими щеками. На тонких губах играла веселая улыбка. Громов!

Я кинулся к нему.

– Иван Вениаминович! Вот не ожидал вас увидеть здесь!

– Здравствуй, Влад!
– Громов, продолжая улыбаться, крепко обнял меня. Отстранился: - Ну-ка, ну-ка! Дай на тебя посмотреть!.. Как себя чувствуешь?

– Все в порядке!
– отмахнулся я.
– Давно здоров, но врачи еще не разрешают покидать санаторий. Говорят, что выпишут только через три дня... Но как вы оказались здесь? Давно приехали?

– Всего час назад, - охотно ответил Громов, еще больше щурясь на ярком солнце.
– А оказался здесь проездом: в Школе ОСО сегодня День выпуска. Ты что же, забыл?

– Ну конечно же!
– хлопнул я себя по лбу.
– Сегодня же двадцать пятое августа!

– Да, - кивнул Громов.
– Когда-то этот день был знаменательным и для вас с Сидом. Давно ли?.. Хотя, давно, действительно давно! Теперь вы совсем другие... или это просто я сильно постарел?

Громов помолчал, затем посмотрел на меня.

– Ты не занят сейчас?

– Шутите?
– усмехнулся я.
– Все мои занятия здесь сводятся к ничегонеделанью, которое врачи называют восстановительным периодом!

– Я вижу, тебе порядком наскучило здесь?
– сощурился Громов.
– А где твоя жена?

– Она здесь, со мной. Это единственный человек, который поддерживает меня здесь. Если бы ее не было со мной, не знаю, как бы я вынес это шестимесячное заточение!

– Ну, ты скажешь тоже!
– усмехнулся Громов.
– Кстати, она не станет беспокоиться, если я увезу тебя на время?

– А что такое? Куда вы хотите меня увезти?

– Я хотел предложить тебе прокатиться немного, на природу. Ты знаешь, здесь замечательная природа! По дороге сюда я приглядел отличное местечко. Не возражаешь? Мой магнитор стоит тут, недалеко.
– Громов приподнял рукой ветку с красноватой хвоей, пропуская меня.

– Но врачи не разрешают мне покидать санаторий.

Я остановился в нерешительности.

– А мы потихоньку от них! Никто и не узнает.

Я встретился взглядом с глазами Громова, и на его губах заиграла совсем мальчишеская улыбка.

Мы ехали довольно долго в открытом магниторе, который Громов взял на ближайшей транспортной станции, вдоль побережья. Горы, кое-где поросшие лесом, давно остались на востоке, и теперь мы мчались по бескрайней равнине, постепенно повышавшейся и переходившей в обширное плоскогорье.

Вдруг на горизонте появилась узкая красная полоска, почти сливавшаяся с небом. Громов прибавил ускорения, и через несколько минут наш магнитор ворвался на обширное поле, поросшее ярко-алыми цветами. Здесь Громов остановил магнитор, выключил магнитный активатор и вылез из машины. Осмотревшись кругом, вдохнул полной грудью, словно только сейчас смог дышать по-настоящему. Обернулся ко мне.

– Ну, как ты находишь этот уголок? Правда, прелестное местечко?

Я вылез из машины и сразу же оказался по пояс в алом море цветов, мерно клонившихся под бодрящим ветром и перебегавших волнами. Полы моего халата намокли от росы. Я ощутил, как расширяется моя грудь, как легкие вбирают живительный воздух и сильно стучит сердце.

Громов сел на землю и тут же утонул в ярком сиянии цветов. Я опустился рядом с ним, с наслаждением вдыхая терпкие ароматы дикого луга. После долгого молчания Громов наконец заговорил:

– Знаешь, Влад, сегодня, когда я смотрел на этих ребят в новеньких лиловых мундирах, мне почему-то вспомнилось, как пришли в Отдел вы: ты, Сид, Порта, Тадеуш Сабуро... Помнишь? Какие вы были тогда несмышленые, романтичные и уверенные, что жизнь полна счастья и радости. На самом деле все было не так просто. Со временем мы все это понимаем. Иначе и быть не может, когда идет такое грандиозное строительство новой жизни. Путь, выбранный нами, требует от каждого полной самоотдачи, полной самодисциплины и понимания поставленных целей. Ты не согласен со мной?

– Что случилось, Иван Вениаминович? Что-то важное? Иначе бы вы не приехали с другого континента перед самой моей выпиской... Новое задание?

Громов пристально посмотрел на меня, сорвал травинку. Повертел ее, показал:

– Видишь? Это травинка Земли - планеты, с которой у меня связано все. Все, ты понимаешь? Работа, любимая женщина, лучшие годы жизни, бессонные ночи и счастливые рассветы, запахи, звуки, сны... Как ты думаешь, стоит ли отдать ради всего этого свою жизнь?

– Иван Вениаминович, меня не нужно убеждать!
– Я посмотрел ему в глаза.

Громов усмехнулся. Осторожно прихватил травинку губами, прикусил.

– Я тебя не убеждаю. Я хочу, чтобы ты понял.

– Понял что?

– Что я не могу в данной ситуации приказывать тебе что-либо. Понимаешь? Просто не имею на это права. Даже если бы ты был абсолютно здоров, я, прежде всего, должен был спросить тебя, считаешь ли ты нужным для себя быть с нами и в дальнейшем, или же...

Я быстро встал. Громов все еще покусывал травинку, спокойно глядя на меня снизу вверх.

– Даже если бы я лишился руки, ноги или же еще чего-нибудь, - тихо сказал я, - даже тогда я не ушел бы из Отдела! И дело совсем не в том, что наша медицина способна теперь творить настоящие чудеса. Эта работа - моя жизнь! Лишить меня ее - значит лишить меня самой жизни! Мне очень жаль, Иван Вениаминович, что вы могли подумать обо мне так плохо.