Ликей
Шрифт:
Джейн попрощалась с Ритой и выключила ВН.
– Пошли, лягушонок, - сказала Беатрис.
– Почему лягушонок?
– спросила Джейн, надевая кроссовки.
– Меня бабушка так иногда называла… armes Froschlein. Бедный лягушонок.
Джейн улыбнулась - Беатрис с ее большим ртом, длинными конечностями и сейчас напоминала большую лягушку.
– Представляешь, - рассказывала Беатрис на ходу, - помнишь, я рассказывала, что заложила эксперимент - ну с рестриктазой… СК-4, чтобы усилить антимутационный механизм… Вчера эти телята родились. Я на ферму ездила… На мышах-то все хорошо получалось… А у телят знаешь как экспрессировалось? У большей части - вообще ничего, ноль. Хотя этот аллель доминирует стопроцентно, ген вообще менделирующий… А три теленка родились мертвыми, я посмотрела сегодня - оказывается, получился парадоксальный эффект, вообще рестрикция не работает. Уроды жуткие.
Девушки неторопливо бежали по парковой аллее.
– И почему это так?
– спросила Джейн.
– А Гермес его знает… буду дальше смотреть. Все-таки разные виды - это разные виды… нельзя механически переносить. У меня Шурка работает, кандидат, знаешь, такой восторженный - ах, мы сначала коровам этот механизм встроим, а потом на людях… евгенист тоже. Тут даже с мышей на коров не переносится.
– Да… с людьми все сложнее, - сказала Джейн. Хорошо все-таки Беатрис… честный труженик науки. Как бы Джейн хотелось вот так спокойно заниматься генным конструированием, размышлять, экспериментировать… и даже какую-то досаду на себя чувствуешь - ведь тебя для науки готовили… а ты чем занимаешься? Все воюешь с какими-то несознательными личностями. Да еще вот и влюбилась…
Воспоминание об Алексее снова постепенно заполняло всю душу Джейн, становилось все острее, все тяжелее… Словно прочитав ее мысли, Беатрис спросила.
– Ну а у тебя как дела?
Они выбежали из сада, побежали по дорожке вдоль ручья - эта дорожка вела до самого Павловского Дворцового парка. Джейн уже привыкла заниматься здесь джоггингом.
– Да ничего, - вяло ответила она.
– Все страдаешь?
– поинтересовалась Беатрис.
– Ага…
– Чокнутая.
– Ага.
Беатрис глубоко вздохнула на бегу.
– Не понимаю… не понимаю. Нашла, кого выбрать… Это ужасный тип, я спрашивала у Моники, она знает его как облупленного, он же к ней на обследование ходит.
– Что она тебе сказала?
– встрепенулась Джейн.
– Ты же там сидела… могла сама все прочитать, она фиксирует все результаты обследований.
– Ты знаешь… мне это показалось как-то нехорошо. Я не стала читать. Ну понимаешь, если ты видишь голого человека на улице - ты же отвернешься… особенно если он не по своей воле голый.
Беатрис проворчала что-то себе под нос по-немецки.
– Чего?
– Ничего. Моника сказала, что это, безусловно, болезненный тип. Он в принципе здоров, но направленность личности такая, что вряд ли удастся его переформировать. Он и раньше был неустойчивым. Но для русских это нормально, они почти все душевно неустойчивы, метаются из крайности в крайность. А сейчас он находится под сильным влиянием церкви, он принципиально не приемлет возможности взять жизнь в свои руки, работать над собой… в общем, все эти их бредни, ты наверное, уже их слышала. И ты бы хотела серьезно жить с таким мужчиной?
– Понимаешь, Беа, - беспомощно сказала Джейн, - Я бы не хотела. Но это от меня уже не зависит. Сама я прекрасно понимаю, что он мне не подходит. Что если даже мы бы поженились, наша жизнь была бы сплошным мучением, а скорее всего, мы бы через год развелись. Но это какая-то болезненная страсть, которая совершенно не интересуется тем, чего я сама хочу, и что я сама понимаю… меня просто тянет к нему, со страшной силой - и все. Понимаешь? Может быть, я больна…
– Трудно понять, - призналась Беа, - видишь, у меня с Клаусом ничего подобного нет. И до этого у меня был друг. Тоже все было спокойно. Сошлись -разошлись. Я люблю Клауса, но у меня в этом нет никакого противоречия - я и умом знаю, что он хороший, добрый, интеллектуал, отличный собеседник, надежный товарищ, и сердцем чувствую любовь. Знаю пару его недостатков, но соглашаюсь с их наличием - ведь нет людей без недостатков. Я не понимаю, что с тобой происходит. Я если не хочу любить человека - то и не буду его любить.
– Может быть, я просто пытаюсь его понять… пытаюсь и не могу. Это как загадка, Беа… понимаешь, вот появился такой человек, который живет не как все. А вдруг мы неправы, а он прав? Ведь тогда все нужно пересматривать, нужно жить иначе… тебе хорошо, ты занимаешься наукой и всегда права. А я работаю с людьми. Я должна им что-то говорить, чему-то учить. А вдруг я неправа?
Девушки выбежали на широкую поляну, замолчали, проделывая дыхательные упражнения…
– Холодно, - пожаловалась Беатрис, - побежали обратно.
Она молчала некоторое время, а потом заговорила.
– Знаешь, у меня была бабушка.. то есть она и сейчас жива. Я в детстве ее очень любила. Лет до пяти. Меня часто у нее оставляли… мать с отцом тогда разводились, ну и я подолгу жила у бабушки. Я в общем рада, что родители развелись. С отцом у меня прекрасные отношения, и с отчимом - тоже. Мама счастлива с отчимом. Но я не к тому… В общем, бабушка меня баловала, я у нее жила, как в материнской утробе. Лакомства, телевизор - сколько хочешь… но и не только в этом дело. Она меня как-то любила, что ли, понимаешь… Я помню ее руки. Я помню, как она смотрела на меня… и у меня возникало такое чувство - меня любят просто так, за то, что я ребенок, что играю, делаю что-то там такое смешное, что у меня сладкое личико и синие глазки. Так бабушка говорила - сладкое личико. Мама никогда не говорила мне так. Родители всегда относились ко мне, как ко взрослой. И это правильно, я благодаря этому стала ликеидой. Они уважали во мне личность… но бабушка говорила: сладкое личико, котеночек, медвежонок, она со мной сюсюкала и баловалась, как сумасшедшая… А потом однажды… я была свидетельницей скандала. Мне было пять лет. Бабушка так холодно, жестко говорила маме: "До каких пор? Мне всего шестьдесят три года. Я хочу пожить для себя. Я вырастила тебя и Йозефа и хочу теперь отдохнуть. Почему я должна воспитывать твою дочь? Я не подкидывала тебя своим родителям"… И вот это, знаешь, так меня задело… бабушка не знала, что я слышу ее слова. Но все равно, тем более - значит, на самом деле она ко мне вот так относилась. Я была обузой… лишним, никому не нужным грузом…
"почему я должна?" "Твоя дочь" - эти слова обожгли меня как огнем. Я, оказывается, вовсе не котеночек… и не медвежонок. Бэби Беа, как она говорила… вовсе нет. С тех пор меня уже не подкидывали бабушке. Я бывала у нее, но очень редко, и отношения стали другими… она еще пыталась со мной сюсюкать, но я сторонилась, шарахалась… я помнила.
– И с тех пор ты боишься любить, - вырвалось у Джейн.
– Да… может быть. Не знаю… это любовь? Это безумное сюсюканье, эта страсть к теплу, к нежности - это разве любовь? Я думала, что любовь - это высокое, Божественное чувство…
– Да, я знаю, - перебила Джейн, - может быть, это не любовь…
– Сама не знаю, зачем я рассказала тебе про бабушку, - Беатрис ровно бежала, сосредоточенно глядя в землю, - Может, вспомнила по аналогии единственный случай в моей жизни, когда я не знала, как быть, когда я была в отчаянии… Но мне тогда было пять лет, Дженни… это можно понять.
– Тот, кто знает любовь без предательства - тот не знает почти ничего, - вспомнила Джейн.
– Что это?
– Так, стихи… одна старая русская поэтесса.
– Но, Дженни, пойми, что я на самом деле давно не сержусь на бабушку. Она вовсе не предала меня. Она меня и в самом деле любила… Это я была слишком чувствительная и обидчивая в пять лет. Позже я проанализировала ее поведение и все поняла. В ней в самом деле жили два разных человека. Один любил меня, а другой хотел жить для себя. То один, то второй одерживал верх. Но это у всех так! Может быть, у святых, у праведников - не так, а у большинства людей, даже ликеидов - так. Это реальность, от нее никуда не денешься… как нас ни воспитывают… ведь не случайно же большинство все-таки живет поодиночке. Да и в семьях - каждый сам по себе, отдельные комнаты, отдельная жизнь… сходятся за ужином, мило побеседуют, проявят свою любовь друг к другу - и дальше отдельно живут. А как иначе? Иначе бы все время были конфликты.