Лики женщин
Шрифт:
Чёрная стрела мести,
Выпущенная прямо в меня,
Тёмной ночью меня настигла,
И я оказалась мертва.
Чёрный куб надгробья
Чуть блестит в густом тумане.
Пропасть зла и мести
Осталась в моём сознаньи.
Её мужа звали Исмаил, но она не смела его называть по имени, и вообще хоть как-то к нему обращаться. Привёз он её на дальнее пастбище, где были примитивные загоны для овец на случай песчаных бурь, когда ветры переносили тонны песка, был колодец, вырытый в незапамятные времена и тщательно сохраняемый от того же песка. Для людей тоже была постройка с маленькими окнами почти под крышей – тоже защита от песка, ветра и жары. Там было всё необходимое для походно-кочевой жизни и работы.
Исмаил, конечно, не знал о последних событиях в жизни своей, так сказать, невесты, а то, что случилось раньше, почти 5 лет назад, сейчас уже не имело значения. Он понимал, что ему, одинокому вдовцу, живущему почти всё время на пастбищах в пустыне, суждена не очень благополучная женщина, но такого даже он не ожидал. Это был дикий забитый зверёныш. Девочка сидела в углу, сжавшись в комок, уткнув голову в колени. Кажется, уже нельзя было свернуться ещё больше, но не только от звука голоса Исмаила, от его покашливания, но даже от его случайного взгляда в её сторону она сжималась ну просто на нет. Он был умный человек и знал, что будет дальше. Это он только для неё старый, потому что ей 17-18, а ему 52. На самом деле он достаточно молодой и красивый: здоровый, стройный, без капельки жира, загорелый. Полюбит она его, да ещё как!
А сейчас надо было быть осторожным, и сначала надо было избавить её от страха. Исмаил благодарил Бога, что Он подарил ему такую заботу: когда есть о ком заботиться, человек не чувствует себя одиноким.
Девочка получила два новых имени: Кызым и Бедняжка. Кыз – девочка, кызым - моя девочка. Все, и родственники, и чужие люди, могли так называть любую девочку.
Несколько дней при нём она не выходила из своего угла. В первую ночь он принёс одеяло, присел около неё на корточки, накрыл её и сказал ласково:
– Не бойся ничего, Кызым, я тебя не трону.
Голос у него был приятный, он расположился спать на расстеленных посреди комнаты одеялах и сразу уснул. Она уснула, видно, только под утро, и проснулась, когда он со стадом уже ушёл. Одеяла были сложены, а на дастархане стоял чайник с ещё горячим чаем, лежали сдобные (свадебные, так сказать) лепёшки, которые они привезли с собой, сушёные фрукты – абрикосы и виноград, курт – сухие солёные шарики-сыр из овечьего молока, мёд, орехи, дыня-зимовка – обычная еда, которая была вкусная и полезная и не портилась от жары.
Постепенно она стала готовить обед к его приходу и печь лепёшки, доставать воду из колодца для стада. Недостатка ни в чём не было: кто приезжал за баранами, тот привозил с собой всё, что заказывал Исмаил.
Перед сном он по-своему молился вполголоса: благодарил Всевышнего за здоровье и хорошую погоду (даже если была песчаная буря или было холодно), за радость и благополучие детей; потом просил Бога смилостивиться над Бедняжкой-Кызым и дать ей долгой и счастливой жизни, послать ей в её новой жизни любви и детей. Она слышала эти его молитвы, которые давали настрой на такую красивую жизнь, удивлялась и не верила, что это происходит с ней. Она уже стала привыкать, что может делать, что хочет: целыми днями она оставалась одна, Исмаил ни о чём её пока не просил; она отходила потихоньку от ощущения, что она постоянно в чём-то виновата и поэтому постоянно обязана для кого-то что-то делать.
Кызым знала и любила пустыню с детства. Она помнила, как они семьями выезжали на праздники «за город» - за пределами посёлка сразу начинались барханы. Короткой весной земля настолько плотно была покрыта растительностью, что до песка невозможно было докопаться. Бесчисленное количество цветов, насекомых – всё торопилось использовать благодатную прохладу и влагу, чтобы ожить, расцвести, дать потомство. Красота была неописуемая. Потом всё быстро сгорало под безжалостным солнцем, пряталось до следующего прохладного сезона.
Летом тоже выходили отдыхать в пустыню. К вечеру отходила жара, барханы обдувались ветерком, и здесь было намного прохладнее, чем в раскалённом за день посёлке, куда прохлада приходила только под утро. Дети носились по горячему ещё песку, который, казалось, с наслаждением и облегчением отдавал переизбыток дневного зноя, а взрослые выбирали место между двумя барханами, закалывали ягнёнка или козлёнка, расстилали ковры и дастарханы и готовили шашлыки. После обеда играли на музыкальных инструментах, состязались в танцах, остроумии, рассказывали новости.
Одно только в пустыне было страшно – время перед песчаной бурей и сама эта буря. К счастью, это было только несколько раз в году, не так уж часто. За несколько дней начинало накапливаться напряжение, давила духота, прохлада не наступала даже под утро, обострялись и заново появлялись боли в голове, в суставах, во всём теле, возрастала смертность стариков и детей. Грозная тишина вдруг взрывалась невыносимой силищи ветром, который поднимал в воздух, казалось, весь песок в пустыне. Всё пространство было чёрно-серым, песок был везде, всё живое, что не смогло или не успело спрятаться, погибало.
Стихала стихия также внезапно, как и появлялась, и наступала тишина, блаженная лёгкость и прохлада, возвращалась жизнь. Как после грозы. Люди откапывали от песка дома, дороги, загоны для скота, ставили на место всё, что было снесено, и наслаждались тишиной после невыносимого гула, продолжавшегося несколько суток без перерыва. Два – три дня ещё делились впечатлениями о невероятной энергии и мощи, порождающих это явление природы, и постепенно возобновлялась обычная жизнь.
Для Кызым жизнь в пустыне не была чем-то из ряда вон выходящим, тем более ещё не кончилась короткая весна, всё кругом цвело, овцы и козы принесли по одному – два козлёнка – ягнёнка, солнце светило днём тёпло и ласково, а вечером уже не было холодно. Она принимала всю эту красоту, только глубоко в сердце плескалась обида: даже животные имели право кормить своих детёнышей, а у неё отняли детей, и даже говорить об этом нельзя. Молоко у неё ещё не перегорело, груди болели невыносимо. «Хоть козлёнка прикладывай», - тихо плакала она, и сами собой складывались слова песни-плача:
Услышав вой шакала,
Не торопитесь уши закрывать.
Он как гнойник терзает душу. Мало,
Что мы должны ещё так принимать.
В нём селевой поток несёт мрак ночи тёмной,
Тоску, и грусть, и скорбь, и нищету…
Как воздухом наполненный пузырь, вверх вознесённый,
Несётся вой, страдая на лету.
Тупая боль, как морда носорога
С наростами, пронзает сердце нам,
Как будто Смерть стоит давно уж у порога
И ждёт, когда решишься ты пойти за нею сам.
Но жизнь есть жизнь, прошло около трёх месяцев, и она уже ждала по вечерам Исмаила, он всегда ей приносил что-нибудь, как маленькому ребёнку, баловал её как мог. Как-то он сказал ей: «Когда захочешь, когда будешь готова, приходи спать ко мне». Она засмущалась, ничего не ответила, но через несколько дней они уже спали вместе. Он ей нравился, и постепенно стал всем в её жизни – и муж, и папа, и мама, и подруга (которой у неё на самом деле никогда не было – всем девочкам было запрещено общаться с ней). Она просто чувствовала, что она – часть его, что они одно целое. Кызым забыла себя в жизни без него и теперь даже представить себе не могла, как без него вообще можно было жить. Потом, через много лет, когда её знакомые будут спрашивать, почему она носит с собой фотографию Шона Коннери, она говорила: «Это не Шон Коннори, это фотография моего мужа».