Ликвидация
Шрифт:
– Как жизнь?
Фронтовик степенно прикурил, насладился первой затяжкой. И только потом ответил:
– Крутимся. Хошь не хошь, а крутимся!
– Ты Ваську-то на работу устроил?
– серьезно спросил Гоцман.
Фронтовик только вздохнул, опустив глаза. Дескать, сам понимаю, что старший у меня шалопут и балбес, а поделать ничего не могу…
– Слышь, Захар, - так же серьезно продолжил Гоцман, посасывая папиросу, - вчера, часов так в пол-одиннадцатого, на углу Энгельса и Кирова…
– Не он! Точно не он!
– живо перебил Захар.
– Вчера, еще светло было, заявился задутый и залег. До сих пор лежит…
– …женщину раздели. А у ней часы были от мужа. Муж погиб в сорок четвертом. Сам понимаешь - память. Если твой… - Гоцман помедлил, - так скажи, чтоб вернул.
– Ей-богу, спал!
– горячился фронтовик.
– Я за полночь ворочался, от Васьки только храп стоял!
– Живет она на Энгельса, в номере пять, - договорил Гоцман.
– Квартира двадцать восемь. Легкова Наталья Ильинишна.
Подмигнув и улыбнувшись слушавшему разговор взрослых Сережке («Сережка, помогай отцу!»), Гоцман зашагал дальше.
А Захар, решительно сплюнув, бросил сыну, чтоб присматривал за станком, и вернулся в квартиру.
Через минуту из окна на первом этаже послышался смачный звук удара и топот босых ног.
– Часы!!! У фронтовички!!!
– ревел Захар.
– Да шо ж ты за отродье!…
– Батя!
– оправдывался заспанный Васька.
– Не я! Клянусь - не я!
– А кто?!
Еще через мгновение Васька в одних трусах выпрыгнул из окна первого этажа. Разъяренный Захар высунулся следом, цапнув рукой воздух.
– Та не знаю, батя!
– уже плачущим голосом выкрикнул Васька.
– Но не я!
– Найди!
– рявкнул грозный отец, бухнув кулаком по подоконнику.
– Чтоб вернули, падлы! А то порву!…
– Так ты хоть штаны мне кинь!
– взмолился Васька.
Сережка, молча наблюдавший эту сцену, вздохнул и перевел взгляд наверх. Там, над крышами, парили красавцы-голуби, и среди них знаменитый мурый николаевский. Только один такой был в округе - у Рваного…
Сидя на стуле, Гоцман следил за руками начальника уголовного розыска Одессы. Быстрые то были руки и точные, хоть и далеко им было по красоте до рук врача Арсенина. Нервозность, пожалуй, чувствовалась в этих руках. Отделяли они от пачки стопку чистых листов, сбивали их в ровную стопочку, на глазок, привычно определяли середину, от души крякали по дыроколу, пробивавшему два симметричных отверстия, складывали в серую потертую папку скоросшивателя и двумя резкими движениями завязывали замурзанные тесемки…
Над столом начальника всепонимающе смотрел из рамки товарищ Сталин в мундире генералиссимуса. В окно рвался птичий щебет. В графине - теплая, желтоватая от стекла водичка… Жара. Гоцман вздохнул, меряя шагами кабинет.
– Нет, операцию по Сеньке Шалому задумал ты казисто, не скажу дурного.
– Полковник милиции Андрей Остапович Омельянчук, седоусый и крупный, похожий на Тараса Бульбу, отбросил папку в сторону и уставился на Гоцмана.
– И балагула подставной - цикавая идея… Но зачем?! Зачем ты сам туда залез? Для покататься с ветерком? А если б он тебя признал? Та дырку б провертел в тебе - не к ордену, а так, для сквозняка?
– Сенька - залетный, - спокойно произнес Гоцман.
– Всего месяц в городе. К тому же ночь…
– Согласен, - кивнул Омельянчук.
– А если б кто признал из проходящих? Окликнул: здрасте, Давид Маркович, шо свеженького в уголовном кодексе? Тогда как?!
– Я ж повторяю - ночь…
– Обратно согласен! А к чему один попер на пять стволов?! Там народ с душком, очки не носит. К чему один?! Ты шо, броненосец?!
Гоцман снова вздохнул:
– Та если б я тех пацанов не взял на бздо, они бы начали шмалять, Андрей Остапыч… Сколько бы пальбы вышло - волос стынет. А там ребенок скрипку пилит, мамаша от ужаса умирает на минутку…
Омельянчук раздраженно нашарил на столе очередную папку, дернул за тесемки так, что они порвались. Посмотрел на Гоцмана, мерившего шагами кабинет.
– Та шо ты мечешься, как скипидарный?!
– Доктор сказал ходить, - пожал плечами Гоцман.
– Вот и ходю. Полезно для здоровья.
– Ну раз сказал, ходи…
Оба умолкли. Раздражение повисло в воздухе, мешало двигаться. Омельянчук остервенело лупанул кулаком по дыроколу, но тот только жалобно чвакнул, пытаясь пробить толстую стопку листов. «От же ж зараза», - с сердцах сказал про себя Омельянчук.
– Ну хорошо… - наконец хмуро произнес он после паузы.
– А Фима был к чему?
– Ты шо опять за Фиму, Андрей Остапыч?
– выдохнул Гоцман.
– А то, - зло оскалился начальник УГРО.
– В честь чего вор-щипач экстра-класса гуляет с вами до секретной операции, а?!
– Андрей Остапыч!…
– Нет, в честь чего?!
Омельянчук снова шарахнул по дыроколу.
– Ты дырку сделаешь в столе, - заметил Гоцман.- Шесть лет как Фима завязал, и вам за то известно.
Дырокол полетел в сторону. Омельянчук выскочил из-за стола.
– Да, он герой подполья - это я знаю! И в катакомбах газом травленный - за то не спорю! Но вся Одесса знает Фиму Полужида за щипача! Он же из желудка гаманец сработает на раз! И то, шо он - твой друг! Ты шо?… - Голос начальника внезапно стал испуганным.
– Шо, опять?!
Гоцман набрал полные легкие воздуха, глаза его расширились, лицо побелело. Омельянчук схватился за графин, плеснул в стакан воды, но Гоцман отрицательно помотал головой, тыча пальцем в сердце, - не волнуйся, мол, так надо.
С шумом выдохнул воздух, снова порозовел. Объяснил испуганному начальнику:
– Доктор прописал. Для здоровья.
– А-а… - с облегчением кивнул Омельянчук и сам жадно выпил воду.
В это время в другом кабинете того же здания изнывающий от жары капитан Леха Якименко сидел за таким же, как у Омельянчука, письменным столом и корябал что-то ручкой в протоколе. Чернила в чернильнице заканчивались, и Якименко поминутно, еле слышно чертыхаясь себе под нос, скреб пером по высыхающему дну. Чертыхался он еще и потому, что рядом с угрюмо сидевшим перед ним Сенькой Шалым мухой вился развязный Фима Полужид.