Чтение онлайн

— Ты сказал, что стал совладельцем, — напомнила я, чтобы сменить тему. — Кто второй?

— Мой бывший шеф из Питера, — он улыбнулся. — Тот самый, который сказал про характер. Он вложил деньги, когда я начинал, и теперь мы партнёры. Он отвечает за финансы, я — за кухню. У нас получилась хорошая команда.

— А что ты готовишь? — спросила я. — Какая у тебя кухня?

Он оживился, и я поняла, что попала в точку. О своём деле он мог говорить часами.

— Современная русская, — сказал он. — С французским влиянием. Я беру наши традиционные продукты — рыбу, дичь, грибы, крупы — и готовлю их так, как учили во Франции. Получается необычно, но узнаваемо. Люди приходят и говорят: «Это щи? Но почему они такие нежные?». А я отвечаю: «Потому что я добавил в них немного любви».

Он усмехнулся своей шутке, и я засмеялась. Легко, свободно, без напряжения. Он заметил это и посмотрел на меня с таким выражением, будто я подарила ему что-то ценное.

— Тебе идёт смех, — сказал он тихо. — Ты редко смеялась в школе.

— В школе мне было не до смеха, — ответила я, и в голосе проскользнула горечь.

Он помолчал, и я пожалела о своих словах. Не хотелось портить этот день воспоминаниями.

— Прости, — сказал он. — Я не должен был напоминать.

— Ничего, — я покачала головой. — Это прошлое. Я пытаюсь его отпустить.

— Я тоже, — он вздохнул. — Но иногда оно возвращается. И я снова чувствую себя тем мальчишкой, который не знал, как подойти к девочке с косичками.

Мы замолчали, но молчание было не тяжёлым, а скорее задумчивым. Я смотрела на реку, на кораблики, на чаек, которые кружили над водой, и думала о том, как странно устроена жизнь. Семь лет я носила в себе образ врага, а теперь шла с ним по набережной, и он рассказывал мне о своей кухне, о Франции, о том, как учился быть человеком.

— А ты? — спросил он, когда мы дошли до моста и повернули обратно. — Как ты стала дизайнером?

— Я всегда любила рисовать, — сказала я. — Помнишь мои рисунки, которые ты… в общем, ты их помнишь.

Он кивнул, и я заметила, как дёрнулся его кадык. Ему было стыдно. Хорошо.

— После школы я поступила на архитектурный, — продолжила я. — Но быстро поняла, что здания — это не моё. Мне нравится внутреннее пространство. То, как человек чувствует себя в комнате, как свет падает на стены, как цвета влияют на настроение. Я хочу, чтобы люди были счастливы в тех местах, которые я создаю.

— У тебя получается, — сказал он. — Я видел твои работы. Тот дом на берегу, который ты делала для семьи с двумя детьми — он невероятный. Такое ощущение, что ты не просто спроектировала интерьер, а создала мир, в котором хочется жить.

Я удивилась. Мало кто из моих знакомых видел этот проект — он был в портфолио, но не в открытом доступе.

— Откуда ты… — начала я.

— Я же сказал, — он пожал плечами. — Я следил за тобой. В хорошем смысле. Я читал интервью, смотрел проекты, которые ты выкладывала. Я гордился тобой. Хотя и не имел на это права.

Я молчала, не зная, что ответить. С одной стороны, это было жутковато — знать, что кто-то следит за твоей жизнью. С другой… он делал это не из праздного любопытства. Он искал путь назад. Ко мне.

— Это странно, — сказала я наконец. — Знать, что ты всё это время был где-то рядом.

— Я не был рядом, — он покачал головой. — Я был далеко. И я не вмешивался. Я просто смотрел и надеялся, что однажды смогу подойти. Когда стану тем, кто имеет право.

— И ты решил, что теперь имеешь право?

— Не решил, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую неуверенность, которая делала его уязвимым. — Я надеюсь. Я работал над собой семь лет. Я изменился. Не идеально, не полностью, но я уже не тот мальчишка. Я хочу, чтобы ты это увидела. И если после этого ты скажешь «нет» — я приму. Но я должен был попробовать.

Мы дошли до скамейки, стоящей под старым тополем, и я села, чувствуя, что ноги устали. Он сел рядом, оставив между нами небольшое расстояние. Я заметила это — он не пытался приближаться, не нарушал моих границ. Был бережным. Внимательным.

— Расскажи о Франции, — попросила я, чтобы отвлечься от мыслей. — Что тебе больше всего запомнилось?

Он улыбнулся, и лицо его расслабилось.

— Рынки, — сказал он. — Французские рынки — это нечто. Там пахнет тысячей запахов: сырами, хлебом, лавандой, морепродуктами. Продавцы кричат, торгуются, угощают. Я мог бродить по ним часами, пробовать, спрашивать, учиться. Моя стажировка началась именно с рынка — шеф-повар отправил меня туда и сказал: «Найди лучшие продукты и принеси их мне. Не те, что красивые, а те, что настоящие». Я не понял тогда, что он имел в виду. А потом понял: настоящий продукт — это тот, который пахнет, который хочется попробовать, который рассказывает историю.

Он говорил, и я слушала, заворожённая. В его рассказах не было пафоса, только любовь к делу, которая передавалась и мне. Я вдруг поняла, что задира из школы, который прятал мои рисунки, исчез. На его месте был другой человек — увлечённый, страстный, немного неловкий в проявлении чувств, но искренний.

— А ещё во Франции я научился печь эти дурацкие лимонные пирожные, — он усмехнулся. — Моя наставница, мадам Бернар, сказала, что у меня нет терпения. Я хотел сделать всё быстро, а во французской выпечке быстрота — враг. Пришлось учиться ждать. Тесто должно выстояться, масло — охладиться, коржи — пропечься. Ничего не ускорить. И когда я наконец понял это, у меня получилось.

— И ты сказал, что с двухсотого раза?

— Сто тридцать седьмого, если быть точным, — он улыбнулся. — Но двести звучит романтичнее.

Я засмеялась, и он посмотрел на меня с таким выражением, будто этот смех был для него наградой.

— Ты знаешь, — сказал он тихо, — я много раз представлял себе этот разговор. Как мы гуляем, как ты смеёшься. В моих фантазиях это было миллион раз. Но сейчас — лучше.

— Почему?

— Потому что это правда, — он пожал плечами. — В фантазиях всё идеально. А здесь ты сидишь на скамейке, и у тебя волосы растрепались от ветра, и нос замёрз, и ты трёшь руки, потому что забыла перчатки. И это… настоящее.

Я посмотрела на свои руки — действительно, замёрзли. Я машинально потёрла их, и вдруг Алексей протянул свою руку.

— Можно? — спросил он.

Я замешкалась, но кивнула. Он взял мои руки в свои — они были тёплыми и большими, с шершавыми ладонями человека, который много работает руками. Он начал растирать мои пальцы, осторожно, нежно, будто боялся сделать больно.

— У тебя руки повара, — сказала я, чтобы нарушить тишину. — Шершавые.

— И много шрамов, — он усмехнулся. — Первое время я постоянно резался и обжигался. Теперь реже, но бывает.