Чтение онлайн

– А что, что?! Отца бросила, – вдруг прорвало сына. – Он один в своей мастерской, даже домой не приходит!

– И правильно, нечего этому алкашу дома делать, его даже из театра турнули. – Она ткнула пальцем в дочь. – А ты, девочка, за «малину» ответишь.

– Правда, что ли?

– Правда.

Лилит усмехнулась:

– Вот напишем в тот самый твой партком, который вас проверяет, и дадут вам взбучку.

– Правда, что ли? – Она скопировала вопрос дочери.

– Правда, – ответила та, тоже срисовав ответ.

Глядя в глаза дочери, мать неожиданно весело рассмеялась:

– Личико ангельское – да сердечко бесовское. И зачем я тебя привезла из деревни? Жила бы там себе, коз пасла и коров доила. А тут вон в моих нарядах и с моим жемчугом на шее с парнями по ночам шляешься, как потаскуха, и еще права качаешь. Ну не свинство ли? Да ты и есть потаскуха.

– Было в кого пойти, мама.

– Ах так?

– Вот так.

– Жанкаааа! – крикнул один из мужчин театральной компании с того конца парка. – Ждеееем!

– Иди, кобельки зовут, – бросила Лилит.

Мать долго и уничтожающе смотрела на дочь.

– Вернусь, чтобы спали, – ровно сказала она и пошла к своим.

Лилит подскочила с лавки, неожиданно схватила на груди нить жемчуга, рванула с шеи, тот посыпался, и запустила остатки вслед матери.

– А жемчуг твой – фальшивый! Как и ты!

– Иди к черту! – даже не обернувшись, ответила мать.

– Проклятая, – очень тихо, но огненно вслед ей проговорила Лилит.

Мать услышала – она обернулась к дочери. Послала ей воздушный поцелуй, усмехнулась и пошла своей дорогой. Савва и Лилит смотрели ей вслед – их мать умела ходить, все мужчины смотрели на нее, когда она хотела одной только походкой привлечь их внимание.

– Никогда не прощу ей, что она бросила меня на деревенскую родню. Она родила меня там, уехала, чтобы родить в этой дыре, избавиться, и бросила, чтобы ее не выгнали из ГИТИСа. Приезжала два раза в год. Я даже не понимала, кто это. Пообнимает, нацелует, наплачется – и опять на полгода исчезнет. И забрала, только когда тетя Паша умерла. Они были добрые люди. Я им благодарна. Но ей не прощу. Никогда не прощу.

– Пошли домой, Лиль.

Но Лилит, даже не услышав его, все еще дышала нервно и глубоко, почти задыхалась от гнева, глаза блестели негодующе и зло.

Они посидели еще минут пять, пока Лилит не отдышалась, не успокоилась. Едва они встали со скамейки, Савва глянул на асфальт, на мутно сверкавшие рассыпанные шарики.

– Может, собрать его, а? Жемчуг? Хоть и фальшивый, а все-таки.

– К черту – значит, к черту, – только и ответила сестра.

В эту ночь они уснули по своим кроватям нескоро, всё ждали, что сейчас придет их мать и что будет дальше. Но в эту ночь она так и не вернулась. Она пришла утром, открыла дверь в их комнату, смущенно и примирительно улыбнулась:

– Детки, простите меня, давайте забудем все, что было ночью.

– Ладно, – сказал Савва.

Лилит промолчала. Только отвернулась к стене. Мать не стала настаивать. Впрочем, мир в семье, пусть и хрупкий, был в интересах всех троих.

Прошел год. Савве исполнилось шестнадцать. И Лилит повзрослела. За этот год она стала настоящей женщиной. Новые знакомства с мужчинами только помогли в этом: она уезжала с компаниями, Савва не видел ее днями. Ревновал, конечно, но что за глупость ревновать к сестре? Тем более что та была влюблена в очередного кавалера и счастлива. Зато Савва рисовал, как видно, талант отца передался ему. Мать больше не церемонилась с ними и после театра пропадала когда хотела, где хотела и с кем хотела. Отца Савва видел редко и, если честно, сам избегал его. А тот закрылся теперь уже наглухо в своей раковине. Семьи так и не вышло. Про мать с насмешкой говорили: «Жанна Стрельцова опять крутит любовь, поклонники ходят за ней толпами. Ну так что ж, красива, талантлива и похотлива, куда от такого подарка сбежать?» И так далее. Такой разговор Савва услышал однажды в театре за кулисами – мать взяла его с собой на спектакль. Интересно, что говорила это другая актриса, та самая «мамина подруга тетя Зоя». Она-то была, как правило, на вторых ролях. Но Савва ничего плохого о матери и слышать не хотел. Когда она появлялась, то свое внимание уделяла именно ему – не дочери. Жанна Стрельцова так и не простила Лилит тех резких и обидных слов. Да что там, одного слова: «проклятая». Взаимная нелюбовь только расцветала и пускала свои корни и шипы во все стороны.

Однажды, в дождь, Лилит вернулась домой среди ночи зареванная, промокшая насквозь, с размазанной по лицу косметикой. Она буквально упала Савве на грудь.

– Что с тобой?

– Он меня бросил, вот что. Денис. Сказал: я шалава и сука. Вот стану по-настоящему сукой – вот тогда они у меня узнают.

– Иди переоденься, – со всей мужской ответственностью посоветовал он. – Простудишься.

Она вернулась в коротком махровом халате, подаренном ей матерью. Савва усадил ее на кухне, взялся отпаивать чаем.

– В буфете вино есть – налей мне.

– Может, не надо?

– Надо, – твердо сказала она. – Хочешь, чтобы я заболела?

– Не хочу.

– Ну вот и делай, Доктор Айболит. Думаешь, я раньше не пила?

– Не знаю.

– А ты покумекай. Все равно же выпью.

Он достал бутылку, налил ей полбокала. Лилит выпила залпом и попросила еще. Савва плеснул еще полбокала, она и это выпила махом, только сильно морщась, и разом повеселела. Еще лихорадочнее заблестели глаза, лицо вспыхнуло ярким румянцем.

– Ты мой умничка, – сказала она, протянув к нему руку через стол, сжала пальцы. – Что бы я без тебя делала, Саввушка?

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Я знаю: горевала бы… А скажи мне, я тут услышала недавно: это правда, что твой отец… – Она медлила.

– Что мой отец?

– Из семьи колдунов. Правда?

– Кто тебе сказал? – нахмурился юноша.

– Услышала краем уха.

– От кого?

– Да какая разница, от кого. Услышала, и все. Так правда или нет?

Савва опустил глаза.

– Вроде как да.

– Ну расскажи – интересно ведь. Твой отец тоже колдун?

– Нет, – замотав головой, грустно рассмеялся Савва. – Он поэтому больше с родней и не общается, что они такие.

– Какие – такие? Ты расскажи.

– А вот такие – странные. По-своему они живут…

– Я сейчас возьму ложку и ударю тебя по лбу, – очень серьезно пригрозила Лилит. – По-своему, как это? Вилкой суп ели и шилом сахар в чашку накладывали?

– Сейчас, погоди меня бить ложкой…

Савва стал мучительно вспоминать. Его возили в тот дом, пока отец не разругался со своей родней. И он, Савва, был тому свидетелем. Ему тогда исполнилось семь лет. Он хорошо помнил отца, тот был с бородой, как-никак художник, он, Савва, крепко держал его за руку. Вернее, это отец крепко сжимал его ручонку, словно боялся отпустить. Савва пока мало что понимал, но видел, как люто ссорились взрослые: отец и дед. Все происходило перед крыльцом, на фоне дома, чей фасад сплошь покрывала хитрая таинственная резьба. Отец уже готов был увести его отсюда, но не все слова с обеих сторон были сказаны.