Чтение онлайн

В постановлении о признании брака Лины с Сергеем недействительным отмечалось, что Лина и Сергей были женаты, но подчеркивалось, что их брак не был зарегистрирован в советском посольстве. В конечном счете, к несчастью всех заинтересованных сторон, были признаны оба брака. У Прокофьева было две вдовы, и его состояние было поделено между двумя его женами и двумя сыновьями. Таким образом аннулировалось завещание композитора от 28 ноября 1949 года, по которому его дача, личное имущество и рукописи переходили Мире, а все финансовые отчисления следовало поделить между ней и двумя его сыновьями. Лина добилась, чтобы все было поделено на четыре части – между ней, Мирой, Святославом и Олегом.

В дневниках Мира почти не пишет об освобождении из лагеря и реабилитации Лины, только вскользь упоминая о «возвращении Л. И.» [557] . Она изображает из себя жертву и обвиняет Лину в том, что та обливает ее грязью [558] . Рассказывая о перипетиях судебной тяжбы, Мира жалуется, сколько переживаний и огорчений ей пришлось пережить зимой 1957/58 года. Говоря о действиях своих сторонников и противников в суде – сама Мира от своего имени не выступала, – она описывала, как, среди прочего, старалась сохранить партитуру «Войны и мира».

И до и после смерти Сергея Мира вела замкнутую, безрадостную жизнь. Она умерла 8 июня 1968 года, предположительно от сердечного приступа, случившегося во время разговора по телефону; ей было всего 53 года. Мира упала на пол, продолжая сжимать в руке телефонную трубку. Государственный центральный музей музыкальной культуры имени Глинки унаследовал принадлежавшие ей документы и рукописи Прокофьева. Материальная часть наследства тоже перешла музею.

В 1960-х годах возрос интерес к музыке Сергея, особенно на Западе, и приезжавшие в Советский Союз иностранцы стремились познакомиться с Линой. Но власти делали все возможное, чтобы помешать ее встречам с западными политиками, деятелями культуры и научными сотрудниками, желавшими узнать как можно больше и о муже Лины, и о ней самой.

В 1962 году в рамках программы Фулбрайта [559] в Москву приехал американский музыковед Малколм Браун. Ученый собирал материал для книги о жизни и творчестве Сергея, однако ему никак не удавалось узнать телефон Лины – среди прочих, в этом Брауну препятствовал советский музыковед Израиль Нестьев. Но в конце концов упорство Брауна было вознаграждено. В ответ на просьбу о встрече повисла долгая пауза, затем Лина попросила перезвонить завтра, сказав, что ей нужно уточнить свои планы. Позже Браун узнал, что Лина хотела посоветоваться с Нестьевым и сыновьями, стоит ли ей встречаться с иностранцем, или это может быть опасно. Они встретились 14 июня, через два дня после того, как Браун побывал в гостях у Миры Мендельсон. Встреча получилась короткой, обстановка была напряженная. Мира ограничилась расхожими, шаблонными фразами о приверженности Сергея эстетике социалистического реализма и поиске идеального советского музыкального языка. Браун вел запись беседы, которая заняла меньше страницы.

Когда он наконец встретился с Линой, она настояла, чтобы разговор шел на английском, и подробно расспросила Брауна о его жизни, семье, образовании и квалификации. Он ушел из ее квартиры «с чувством глубокого сожаления, что у нее никогда не будет возможности, как у меня, сесть в поезд и уехать из Москвы и Советского Союза» [560] .

Вернувшись в гостиницу, он обнаружил, что оставил у Лины записную книжку. Он позвонил, но Лина не ответила. Она ушла к подруге, чтобы посмотреть по телевизору концерт приехавшего в Советский Союз американского пианиста Вана Клиберна, который исполнял Первый концерт для фортепиано с оркестром Чайковского. На следующее утро Браун позвонил снова. На этот раз она взяла трубку и воскликнула: «Это просто чудо, что вы забыли свою записную книжку. Мне так хотелось снова увидеть вас, прежде чем вы уедете» [561] . Во время второй встречи она откровенно рассказала ему о своем аресте, допросах и лагерях, заметив, что агенты МГБ не только обвинили ее в том, что она была американской шпионкой, но даже высказали предположение, что она вышла замуж за Сергея, чтобы заниматься антисоветской деятельностью. Ее также обвинили в преступном сговоре с Фредериком Рейнхардтом, первым секретарем посольства, с целью отмывания денег. К своему глубокому сожалению, Браун был вынужден прервать беседу, поскольку во второй половине дня уезжал из Москвы в Варшаву. Лина, «сжимая мои руки, со слезами на глазах сказала: «Я доверяю вам свою жизнь. Если вы обнародуете информацию, которую я сообщила вам, меня жестоко накажут. Но я решилась рассказать об этом, потому что когда-нибудь мир должен услышать правду обо мне и моем муже» [562] .

В Советском Союзе контакты с иностранцами, как и возможности выезда за границу, были строго ограничены. Из стран Западной и Восточной Европы Лина получала приглашения на оперы Прокофьева, а также концерты и фестивали, где звучала его музыка. Министерство культуры СССР помогало добиться разрешения на поездки в контролируемый Советами восточный блок. В 1966 году она была в Болгарии на представлении балета «Блудный сын», а в Берлине и Лейпциге слушала оперу «Огненный ангел» и посетила семинар по теме «Современная интерпретация оперы». В мае 1968 года Лина ездила в Прагу на музыкальный фестиваль. Спустя три месяца, в августе 1968 года, силы СССР и остальных членов Варшавского договора вторглись в Чехословакию, не допустив развития политических и экономических реформ, начатых Александром Дубчеком.

Приглашения поступали со всего мира, но Лину упорно не желали выпускать за железный занавес. В 1968 году Лина обратилась с просьбой о туристической визе в Лондон, но получила отказ. Однако известие о том, что вскоре она получит приглашение от министра культуры Франции на открытие мемориальной доски Прокофьева в Париже, несколько ослабило разочарование. Мемориальная доска была вывешена на бледно-желтой стене дома номер 5 по улице Валентина Гаюи, где Прокофьевы жили с 1929 по 1935 год. Максименков писал, что Лину не пустили в Париж, поскольку у нее не было разрешения Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС на «выезд в капиталистические страны» [563] . По мнению Лины, отказ был связан с тем, что Хренников и члены Союза композиторов написали ей плохую личную характеристику. Хренников отверг обвинение, возложив вину на Министерство культуры.

Лине также было отказано в поездках в Италию, Швейцарию и Западную Германию, куда ее приглашали на постановки опер и балетов Прокофьева. Не позволили ей поехать и в Австралию на открытие оперного театра в Сиднее, которое состоялось 28 сентября 1973 года. Давали оперу Прокофьева «Война и мир» под управлением Эдварда Даунса. Чиновники намеренно затягивали принятие решения по этому вопроса, а затем, действуя в соответствии с духом бюрократии, отказали на основании того, что открытие уже состоялось. Руководство Сиднейского оперного театра отметило отсутствие Лины, положив розу на отведенное ей место в первом ряду.

Лина не забыла о своем намерении выехать из Советского Союза, продолжая обращаться с просьбами выпустить ее за границу. Однако пока ее дом был здесь, и Лина уютно обустроила небольшую квартиру в Москве и проводила время с сыновьями на Николиной Горе. После смерти Миры дача целиком перешла Лине и ее сыновьям. Мира завещала дачу музею имени Глинки в надежде, что она будет превращена в музей Прокофьева. Но по уставу правления Николиной Горы государственные учреждения, такие как музей, не могли владеть частными домами. После очередного изнурительного и эмоционально тяжелого судебного процесса, по трудности не уступавшего борьбе за право быть признанной законной женой Сергея, Лина и ее сыновья стали полноправными владельцами дачи. После того как отремонтировали балконы, Лина заняла верхний этаж, а сыновья с семьями разместились на нижнем этаже.

Сергей, сын Святослава (Сергей Прокофьев-младший), вспоминал, как проводил лето в пионерском лагере рядом с Николиной Горой. Дважды в день он вместе с другими ребятами ходил купаться в реке, и путь их лежал мимо дачи. Мальчик не обращал внимания, что аллея, в которой находится дом, названа в честь его деда. Он мало знал о жизни бабушки и никогда не слышал о Мире Мендельсон. Когда Сергей женится, и у него родятся две дочери, они тоже будут проводить лето на той самой даче, играя с соседскими детьми и не подозревая об исторической значимости этого места.

Хотя дети и внуки Лины воспитывались в СССР как советские граждане, все они в конце концов уехали на Запад, в некотором роде повторив путь Лины. Правда, двинулись они в обратном направлении. Первым уехал Олег. В 1969 году он развелся с Софьей и получил долгожданное разрешение на брак с англичанкой Камиллой Грей, исследовательницей русского авангарда. Они познакомились в Москве в 1962 году, когда Камилла приехала в Москву проводить научное исследование, результаты которого вошли в ее знаменитую книгу «Русский эксперимент в искусстве: 1863–1922». В 1963 году они решили пожениться, но для этого должны были получить разрешение советских чиновников. В октябре 1970 года они отпраздновали рождение дочери Анастасии и купили живописный дом на берегу Химкинского водохранилища, там, где раньше располагался поселок Новобутаково. Там же берет свое начало Канал имени Москвы, который соединяет Москву-реку с Волгой и был вырыт вручную заключенными ГУЛАГа в 1930-х годах [564] .