Линии судьбы
Шрифт:
Мо стоит перед зеркалом в небольшой келье. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени. Рядом на столе — пустой свиток с печатью Школы Текущей Воды и письменные принадлежности.
Комната освещена единственной свечой, отбрасывающей странные тени на стены. За окном темно — глубокая ночь, все спят.
«Мо», — произносит он с презрением, рассматривая себя. — «Какое плебейское, бесцветное имя. Два звука без силы, без величия. Имя сироты, подобранного из жалости».
Он проводит пальцами по отражению, словно стирая прежнего себя.
«Такое имя не достойно того, кем я стану. Мне нужно новое имя — имя, в котором слышится сила, имя гения среди гениев, имя, которое будут произносить с трепетом».
Мо закрывает глаза, делает глубокий вдох. Когда он открывает их, в темных зрачках что-то меняется — словно внутри появляется новая личность, холодная и твердая, как сталь.
«Прощай, глупый сирота Мо. Ты был лишь коконом, из которого теперь выйдет настоящий я».
Он берет кисть, окунает в чернила. Пишет быстро, уверенными мазками, выводя на листе бумаги два иероглифа.
Чжан Вэй.
Написав, он надрезает ладонь кинжалом. Капли крови падают на свежие чернила, впитываются в бумагу.
«Кровью скрепляю этот выбор. С этого момента я — Чжан Вэй, и только он».
Его пальцы прижимаются к вискам, он закрывает глаза, лицо искажается от концентрации, словно он выполняет сложную технику.
«Забыть… Запереть… Похоронить…»
Свеча вспыхивает неестественно ярко, тени на стенах искажаются, принимая причудливые формы. По щеке юноши скатывается единственная слеза — прощальный дар того, кем он больше не хочет быть.
Феликс рывком вернулся в реальность. Его колотила дрожь, хотя воздух вокруг был странно теплым. С трудом поднявшись на ноги, он обхватил себя руками, чувствуя непреодолимое отвращение к собственному телу. Оно вдруг стало чужим, враждебным.
Вот оно. Вот ключ ко всему. Мо и Чжан Вэй — один и тот же человек. Не просто смена имени — полное отречение от прошлого, рождение новой личности из тщеславия и безграничных амбиций.
Ритуал, который он провел — не просто смена имени, но нечто большее. Он буквально запечатал свою истинную личность, создал новую, более сдержанную, расчетливую, идеально приспособленную для достижения власти.
Во рту появилась горечь. Странная тошнота подкатила к горлу. Теперь понятно, почему в воспоминаниях Чжан Вэя так мало детства — оно принадлежало другому человеку, от которого он отрекся.
Он продолжил путь, погруженный в водоворот мыслей. Руины вокруг словно наблюдали за ним, эхо шагов множилось, создавая иллюзию, будто кто-то идет следом. Запах озона усилился, в воздухе словно собиралась гроза, хотя небо оставалось безоблачным.
Стены полуразрушенного коридора расступились, открывая взору огромный круглый зал с высоким потолком, частично открытым небу. Пол представлял собой гигантский узор из концентрических кругов, выполненный из металла с голубоватым оттенком. Странным образом время почти не тронуло это место — лишь несколько трещин пересекали идеальную поверхность.
Каждый шаг по этому полу вызывал двойное эхо — одно нормальное, а другое, словно предвосхищающее движение, звучащее за мгновение до контакта ноги с поверхностью. Пылинки, поднятые шагами, не оседали обычным образом, а зависали в воздухе, медленно двигаясь по спиральным траекториям.
Краем сознания он ощутил Елену — где-то там, внизу, в храме целителей. Ее беспокойство текло к нему по серебристой нити их связи. Она чувствовала, что происходит что-то необычное. На мгновение он едва не потянулся к ней всеми чувствами, не позвал ее — но вовремя остановился. Слишком опасно тянуть ее сюда, в место, где время играет странные шутки.
«Я вернусь к тебе», — мысленно пообещал он, и печать отозвалась теплой пульсацией.
Достигнув центра зала, Феликс почувствовал, как печать на его груди вспыхнула с невыносимой интенсивностью. Золотисто-серебристое сияние пробилось сквозь все слои одежды, заполняя пространство вокруг мерцающим светом. Этот свет встретился с голубоватым сиянием, исходившим от пола, и на мгновение весь мир замер.
Пылинки в воздухе застыли, шелест ветра прекратился, даже биение сердца Феликса словно приостановилось. Собственное дыхание казалось громче грома в этой невозможной тишине, нарушаемой лишь тонким металлическим звоном, будто тысячи крошечных шестеренок одновременно пришли в движение.
Воздух в центре зала сгустился, закружился голубоватым вихрем, принимая форму. Вихрь пульсировал в такт с печатью на груди Феликса, с каждым ударом обретая все более четкие очертания.
Из света материализовалась фигура мужчины. Сначала проявился силуэт — широкие плечи, прямая спина, гордо поднятая голова. Затем детали — длинные пальцы с тонкими металлическими пластинами на суставах, классически правильное лицо с острыми скулами, глаза с вертикальными зрачками, похожими на часовые стрелки.
В этом существе было что-то нечеловеческое, потустороннее. Кожа переливалась металлическим блеском, словно жидкое серебро, растекшееся по форме человека. Волосы, странно неподвижные, имели тот же оттенок и казались выкованными из тончайшей проволоки. На висках проступали голубоватые схемы, напоминавшие радио схемы. А глаза… Глаза завораживали — ясные, пронзительные, с крошечными шестеренками, вращающимися в радужках, непрерывно меняя рисунок.
— Я ждал тебя, Феликс, чемпион Фортуны, — прозвучал глубокий голос, в котором слышался едва уловимый металлический перезвон.
Слова произносились с идеальной точностью, словно отмеряемые часовым механизмом. Но в этой механической четкости проскальзывали странные паузы — не там, где их ожидаешь в человеческой речи. Словно фразы разделялись не на логические части, а на равные временные отрезки.
— Ты знаешь, кто я, — это был не вопрос.
Феликс сглотнул комок в горле. Какая-то часть его действительно знала — словно эта встреча была предопределена, вписана в саму ткань его судьбы.
— Ты тот, кто вернул меня, — произнес он хрипло. — Тот, кто отмотал время назад, когда Елена погибла.