Чтение онлайн

В «Даурии» прекрасно выписаны представители трудовой массы казачества. Это и Тимофей Косых, и Семен Забережный, и Никула Лопатин, этот вечный неудачник, неунывающий фантазер и хвастун нишка, батраки Алексей Соколов и Федот Муратов, и опять-таки те же Улыбины,

Весьма привлекательна живописная фигура Муратова. Вечный батрак и проказник, этот мунгаловский чудо-богатырь саженного роста не знал, куда девать свою силушку. Он растрачивал ее в попойках и шутовских проказах: мог одним увесистым кулачным ударом оглушить быка или же, играючи, протащить его по земле. По праздникам, подделав ключи, Федот воровал хозяйскую пшеницу, пил ханшин, играл в карты, обрезал хвосты у коней, на которых приезжали в Мунгаловский женихи из соседних станиц и поселков. С военной службы Федотка вернулся с твердым намерением пустить перо и пух из местных поселковых тузов. Но еще долго в штормовые годы гражданской войны будет бросать его из стороны в сторону. Побывает он и у анархистов, пока революционная волна не прибьет к одному берегу. По-человечески прекрасен подвиг Федота Муратова, когда он вместе с матросом Усковым хладнокровно берется сопровождать платформу с взрывчаткой, чтобы подорвать ею эшелоны противника на станции Мациевской.

С покоряющей правдой, свойственной подлинному искусству, художник выписывает образы своих главных героев. С особой авторской симпатией, может быть, менее живописно и картинно, чем импозантная фигура Федота Муратова, но не менее тщательно, с проникновением в психологию героя изображен в романе Семен Забережный. Так же, как, скажем, и Никуле Лопатину, Забережному редко когда улыбалось счастье. Несмотря на всю свою напористость и трудолюбие, он так и не поборол нужду-матушку. Неслучайно писатель несколько раз возвращается к рассказу о полуразвалившейся Семеновой хибарке. Но в отличие от того же Никулы Лопатина бедность не пригнула и не унизила его, не сломила гордого характера этого человека, знающего себе цену. Кто-кто, а он-то уж не даст над собой посмеяться, да и над другими не стерпит издевательства. Еще будучи на военной службе, рискуя попасть в трибунал, он проучил офицера, посмевшего неуважительно с ним поступить. Он крепко одергивает Терентия Чепалова, когда тот вздумал на строевых учениях поизмываться над Романом Улыбиным. Семена побаивается, не желая с ним ссориться, даже сам поселковый голова Елисей Каргин. Более того, Семен Забережный готов отчитать за трусость и Каргина, не рискнувшего поздороваться в присутствии начальства с арестованным земляком Василием Андреевичем Улыбиным.

Высокоразвитое чувство собственного человеческого достоинства крепко уживается в нем с обостренным чувством социальной несправедливости. Семен отпускает встреченного им Алексея Соколова, спасающегося от погони после поджога кустовского дома. Он первый из казаков открыто радуется свержению царя. Общение с большевиками Нагорным и Роговым помогает ему окончательно самоопределиться, найти свое место в ряду активных борцов революции.

К. Седых тщательно прослеживает расстановку классовых сил в Мунгаловском, многими нитями связанном с большим внешним миром. Отголоски событий из этого большого мира постоянно докатываются до Мунгаловского и прямо и косвенно будоражат его обитателей. Где-то совсем близко идет ожесточенная политическая борьба, совершаются покушения на губернатора, отбывает на каторге наказание хорошо знакомый всем односельчанин Василий Улыбин. Разными путями доходят до мунгаловцев рассказы о политических заключенных, да и сами они время от времени ловят беглых каторжников. Им хорошо знакомо и растущее недовольство среди сибирского крестьянства, они об этом довольно точно могут судить хотя бы по настроению мостовцев, мужиков из соседней с Мунгаловским деревни, с которыми у казаков давняя распря из-за покосных угодий.

Стремительно начинают нарастать события в казачьем поселке с возвращением в родные места вчерашних фронтовиков. Давняя глухая неприязнь между верховскими зажиточными казаками с Царской улицы и низовской беднотой находит, наконец, свой выход в кровавом столкновении. Все заклокотало и забурлило в Мунгаловском — назревала гражданская война

Во множестве сцен, насыщенных острым драматизмом, художник нарисовал ту накаленную до предела атмосферу, которая нависла в эти годы над Мунгаловском. Здесь и бешеное сопротивление реакционной верхушки казачества, и неустойчивость и колебания таких казаков, как Северьян Улыбин, и твердая решительность в защите завоеваний революции Семена Забережного и его единомышленников, Автор «Даурии» в широких, привольных картинах, выхваченных из стремительного потока жизни, в непринужденном, естественном развитии характеров и обстоятельств рисует путь русского народа в революции. Он рассказал нам средствами искусства о том, как постепенно, преодолевая сословные и кастовые предрассудки, основная масса трудового казачества в решающие минуты борьбы становилась на сторону Советской власти и с оружием в руках отстаивала завоевания Великого Октября от посягательств внутренней и внешней контрреволюции. В этой борьбе народ совершал подвиги, исполненные высокого героизма и самопожертвования. Об одном из таких подвигов рассказал писатель в эпизоде, изображающем взятие Мациевской. Таких сцен мужества и отваги в романе К. Седых немало. Они волнуют нас своей правдой.

Страницы «Даурии» оставляют неизгладимое впечатление особенно потому, что они вылились из-под пера опытного мастера. Его герои не ходячие добродетели и воплощенные пороки, а живые люди с присущими им слабостями и достоинствами. В равной мере можно это сказать и о положительных и отрицательных персонажах книги, С художественной достоверностью и жизненной правдой изображены писателем не только представители семьи Улыбиных, но и Федот Муратов и Семен Забережный, Елисей Каргин и Платон Волокитин, Дашутка Козулина и купец Сергей Ильич Чепалов. Подчас ему удается одним-двумя штрихами вылепить живой, впечатляющий образ человека. Позтому-то у К. Седых даже эпизодические фигуры кажутся пластически осязаемыми.

Мастерски развернут в романе образ поселкового атамана Елисея Каргина, взятого со всей его противоречивостью, метаниями, борьбой мотивов. Потому-то он так и впечатляет. Впрочем, к Каргину нам еще придется вернуться в разговоре об «Отчем крае». С таким же искусством, мастерским проникновением в самую сердцевину характера раскрыт в «Даурии» и образ купца Чепалова, человека бессердечного и жестокого, лютой ненавистью, ненавидящего народ, новую власть. Писатель с исключительным тщанием выписывает подробности обстановки, семейного уклада чепаловского дома, огороженного высоким забором, за которым день и ночь носится по цепи свирепый волкодав.

Нажив уголовными преступлениями богатства, не гнушаясь грабежами и убийствами, Чепалов становится первым богатеем среди казаков. Ему приятно унизить человека, при случае похвастаться своим богатством. Особенно отвратительны в Чепалове переходящая в скаредность жадность, которая уживается в нем рядом с жестокостью. Он не только, не задумываясь, может выдать семеновским карателям десятки своих же односельчан, подсыпать толченого стекла в сухари, предназначенные для Красной Армии, но и ударить прямо в лицо, избить до полусмерти нагайкой невестку, накричать на домашних, чтобы подобрали рассыпавшие огурцы — иначе, чего доброго, их свиньи сожрут — накричать, казалось бы, в очень трагический момент в его жизни, когда было только что получено известие о смерти сына.

Все богатство красок, полноту и яркость личных впечатлений, накопленных в ранней молодости, острое ощущение прелести жизни, ее пьянящих ароматов отдал писатель любимым героям своей книги — Роману Улыбину и его возлюбленной Дашутке Козулиной. Особенно полно, в многочисленных жизненных обстоятельствах и подробностях быта и обстановки, обрисован образ Романа. На глазах читателя растет и мужает этот человек из народа. Весь его путь от подростка до красного командира выписан с такой художественной убедительностью, с такой жизненной достоверностью, когда правда искусства становится неотразимой правдой самой жизни. Надолго запечатлеваются в нашей памяти страницы, рассказывающие о юности Романа, о приобщении его к большой правде жизни, сложной и нередко суровой. Многое привлекает в облике этого человека: искренность и прямодушие, чувство собственного достоинства и упорная работа мысли. Еще подростком он задумывается над тем, как горек добытый, собственным горбом кусок хлеба. А тут как назло семью Улыбиных преследуют одна за другой неудачи: то кобылу зарежут волки, то грозой подожжет стог сена. Рано ему пришлось столкнуться с неприятностями и иного рода. На улице его стали дразнить каторжником, намекая на судьбу дяди Василия.

Вскоре Роман жадно будет прислушиваться к разговорам станичников о политкаторжанах, политических, об истории казачества. Позднее к ним прибавятся беседы с Тимофеем Косых. В первой же открытой схватке он будет драться на стороне красных против своих же казаков и одним из первых в Мунгаловском запишется в ряды красногвардейцев, чтобы потом пройти путь от рядового бойца до командира.

Глубокое впечатление оставляет история нелегкой любви Романа и Дашутки. Нет, пожалуй, более привлекательного женского характера в романе, чем образ этой юной и гордой казачки, страдающей и любящей. Настоящей поэзией насыщены страницы, на которых действуют, волнуются, любят и ревнуют, грустят и веселятся Роман и его незабвенная Дашутка. Показательно, что именно в этих местах «Даурии» с особой силой начинает звенеть и сверкать, переливаясь всеми оттенками, природа, удивительные забайкальские пейзажи, живописать которые так мастерски умеет писатель.

Образ Романа трудно себе представить вне природы, без гомона ручьев, шелеста трав, обжигающего ветра и палящего солнца. Природа была для него живым и многоликим существом. «Он любил,— говорит автор о своем герое, — скакать в степной необозримой шири. Смутно видимую вдали поскотину сразу вообразил он идущей в атаку пехотой, а березы — зелеными знаменами, развернутыми над ней». Нисколько не удивительно поэтому, что после первой же необычной встречи с Дашуткой Романа потянуло в поле, к природе. «Южный ветер бил ему прямо в лицо, степь пьянила запахом молодой богородской травы, и запел он старинную казачью песню: «Скакал казак через долину, кольцо блестело на руке...»

Это расцветающее чувство первой любви было согрето другим большим чувством — слитностью с жизнью родной природы. «Круглые опаловые тучки набегали на месяц, клубилась настоянная на травах теплая мгла, дремотно покачивался и баюкал их тихой песенкой старый тополь. Они не слышали, как, предвещая грядущий день, дохнул из туманных низин прохладой ветерок-раностав, как неуверенно крикнул неподалеку первый петух и смолк, прислушиваясь».

Природа окружает героев «Даурии» и в горькие и счастливые моменты, Она летит навстречу юноше Роману, когда его душа переполнена радостью и счастьем, когда вырывается из груди песня. Она же не покидает его и в минуту грусти и душевной боли. Есть в «Даурии» удивительная в этом отношении сцена. Нескладно сложилась любовь у Романа к Дашутке. Любимая им девушка выходит замуж за другого. Даже в самый момент свадьбы Дашутки ему не верится, что все кончено, он еще на что-то продолжает упорно надеяться, ждет какого-то чуда. И только, когда подгулявшие гости стали кричать отовсюду: «Горько! Горько!», Роман впервые почувствовал свою неприкаянность. Молодые встают и, краснея и смущаясь, начинают целоваться. Жених целует невесту, его, Ромкину, Дашутку, первую и жаркую юношескую любовь. И каждый новый поцелуй отзывается в сердце Романа болью и обидой. Он уходит, почти бежит со свадьбы, рыдает на какой-то чужой завалинке, а потом, придя, домой, не раздеваясь, валится в постель. Роману не спится, далеко за полночь он выходит из дому. И опять его потянула к себе природа. «Полный месяц стоял высоко в студеном небе. В ограде тускло искрился истоптанный снег, беспрерывно гасли и вспыхивали холодные крошечные огоньки. Роман пошел к садику, точно его кто-то вел туда за руку. Ему захотелось почему-то взглянуть на куст черемухи, который посадил он весной, после первого объяснения с Дашуткой. Кустик стоял в тени у заплота. Только на одной его ветке, протянутой навстречу Роману, нестерпимо сверкали серебряные звездочки, переливался голубой огонь. Роман осторожно дотронулся пальцами до хрупкой ветки и с горечью подумал: «Никогда Дашутка не узнает, что я думал, когда садил тебя. Расцветешь, а Дашутка не моя и не будет моей». Он нагнулся как можно ниже и ясно ощутил исходящий от ветки тонкий, крепкий запах молодой коры и снега. И невольно подумал, что мог бы сейчас стоять здесь вместе с Дашуткой. От этого у него закружилась голова, заныло в груди. Прикоснувшись губами к ветке, он распрямился, еще раз оглядел весь садик и, не зная зачем, побрел к сараю.