Чтение онлайн

Листья олив фиолетовы.

Это ли — тени ночной причуды?

Это ли — шутки лунного света?

Это ль — не чудо?

— Чудо? Ну, что Вы! Листья олив лиловы,

и окантованы золотом и околдованы. Обрамлены

ореолом расколотым, отблеском осени осенены,

Лишь под ветром неистовым

проступит отлив аметистовый…

…а впрочем, это больного поэта новая прихоть,

ещё одно пустое творение.

В осеннем сумраке тихом

Листья олив сиреневы…

Стих стал идеальным завершением дня, посвященного исключительно себе. Мир подождет.

Благоприятный день для похорон Цинмэй выпадал через неделю. Долгими вечерами в доме Сюань теперь царила тягостная тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом молитв и всхлипами матери. Отец, погруженный в свои мысли, подолгу сидел у окна, глядя на мерцающие звезды, словно пытаясь найти там ответ на мучивший его вопрос: почему? Почему именно их дочь, их любимая Цинмэй, выбрала такой страшный путь?

Среди соседей поползли слухи. Злые языки шептались о проклятии, о несмываемом позоре, легшем на семью Сюань. Одни обвиняли Цинмэй в легкомыслии, другие — в том, что она была беременна, и жених отказался от брака с ней.

Но никто не знал истинной причины, толкнувшей её на этот роковой шаг.

Гао с сестрой тоже прибыли на похороны невесты Шаньцы, чтобы отдать последний долг усопшей. Что делать — так предписывал обычай. Шаньцы едва знал невесту и не любил её, но обычай был непреклонен. Отсутствие на похоронах могло быть истолковано как проявление неуважения к семье покойной, что было чревато серьезными последствиями. Не приедешь — обвинят в не должном поведении, а то ещё в чём похуже. Гао Шаньцы, с каменным выражением лица, стоял у гроба, ощущая давящую тяжесть ритуала. Воздух был пропитан запахом благовоний и горечью утраты. Родственники усопшей оплакивали короткую жизнь покойной, рассказывая фальшивые истории о её доброте и красоте, и громче всех рыдали обе тётки. Шаньцы слушал их, пытаясь проникнуться их горем, но в его сердце царила лишь пустота. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем в этом театре скорби. Рядом стояла его сестра, её лицо скрывала плотная вуаль, но Шаньцы чувствовал, что сестра ищет глазами только одного человека.

Во дворе зашептались слуги: прибыл господин Сюань Си. Лис тоже не мог уклониться от траурного ритуала — он был старшим братом покойной. На лице его, прекрасном и скорбном, застыло подобающее выражение умеренной печали.

Гроб несчастной самоубийцы, девицы Цинмэй, после заупокойной службы, вынесли в вестибюль. Ритуалы соблюдались с той скрупулезностью, на какую только были способны осиротевшие родители. Несмотря на горечь утраты и шепот соседей, они старались придать церемонии видимость благопристойности, дабы умилостивить духов и избежать еще больших несчастий.

Вскоре приехал и Сюань Чан, бледный, с отекшим лицом и трясущимися руками. Лис, зная, что госпожа Циньин хочет заставить сына расправиться с ним, только вздохнул. Из этого человека убийца, как меч из навоза, подумал он.

Траурная церемония казалась бесконечной. Ритуальные песнопения, поклоны и жертвоприношения — все для того, чтобы успокоить душу ушедшей и обеспечить ей благополучное путешествие в мир иной. Лис неуклонно следовал всем предписаниям, и тут неожиданно у гроба появилась старуха Инь. Её сопровождали две служанки, сама она опиралась на посох, но шла шагом размеренным и куда более быстрым, чем её сын Сюань Циньяо, который плелся позади неё, постоянно спотыкаясь.

Инь остановилась у гроба.

— Проклятая лиса! Когда же ты остановишься? — хрипло проговорила старуха.

Лис поднял глаза от земли. Неужто она всё же видит его? Но нет, старуха смотрела вовсе не на него, бельма её слепых глаз уставились в пустоту за гробом.

При этом сам Лис вовсе не считал, что он так уж сильно напакостил в доме Сюань. Чуму на дом не наслал. Пожаром семейку не выжег. Блудной похотью никого не поразил. Всё, что он делал, это позволял реализовываться дурным планам дурных людей. А после просто уходил в пустоту, растворялся в ночных тенях, предоставляя людям самим разбираться с последствиями своих деяний. И только.

Лис наблюдал, как зарождается хаос, как крошечная искра зависти или жадности разгорается в бушующее пламя. Он был всего лишь катализатором, ускорителем процесса гниения, который рано или поздно поражал всех, кто позволял себе нарушать нормы морали. Да, его роль в этом вечном спектакле разрушения была не так уж и безобидна, ведь именно он запустил цепную реакцию распада. Но не он подталкивал людей к краю пропасти, а просто помогал проявиться тому, что уже зрело внутри.

Лис немного подталкивал события, подбрасывал дровишек в костер чужих интриг. Но делал это осторожно, не оставляя следов. Он был художником хаоса, виртуозным манипулятором, и его кистью была сама человеческая природа, с её слабостями и пороками. Так что лиса тут, почитайте, вообще была не при делах…

Впрочем, Лис, чертовски умный, понимал, что его оправдания вряд ли кого-то убедят. Люди, как правило, предпочитают искать виноватого, а не копаться в хитросплетениях морали и ответственности. Сейчас он молча наблюдал, как рушится семья Сюань. И в этом не было злобы, только любопытство и легкая ирония. Люди сами уничтожали себя, а Лис тихонько ухмылялся, чувствуя не злорадство, но жалость. Жалость к их пустым надеждам и разбитым мечтам. Жалость к глупым, мечущимся созданиям, которые так легко поддавались собственным низменным инстинктам.

Гроб украшали нежные цветы, символизирующие короткую увядшую жизнь Цинмэй. Плакальщицы, нанятые за умеренную плату, издавали душераздирающие вопли, перемежающиеся молитвами о покое её души. Отец, Сюань Циньяо, с осунувшимся лицом и потухшим взглядом, казался старше на десяток лет. Мать, Сун Циньин, безутешно рыдала, не в силах сдержать поток слез.

Лис снова задумался. Его удивляла нераскаянная злоба этой женщины, пытавшейся уничтожить человека, чья вина была лишь в том, что он имел больше прав на наследство, чем её дети, жаждущей занять не своё место в иерархии семьи, захватить то, что ей не принадлежало, — и ведь именно она была настоящей лисой этого дома. Именно она погубила и продолжала губить семью Сюань. Разве случилась бы беда с её сыном Ли, не поручи она Лунцао убийство? Разве не её лживая лесть извратила жизнь дочери? Разве не её потачки вырастили из сына Чана никчемного пьяницу? Но ведь даже сейчас, рыдая у гроба дочери, она вынашивает планы мести Сюань Си и не хочет допустить, чтобы он стал главой семьи. А значит и последний из оставшихся этой женщине сыновей обречен…

И разве он, Лис, в этом виноват?

Наконец настал день похорон. Скорбная процессия медленно двигалась по улочкам, направляясь к фамильному кладбищу на холме. За гробом шли родственники, друзья и соседи, каждый из которых нёс в руках зажжённую благовонную палочку. Дым, поднимаясь в небо, должен был указать душе Цинмэй путь в загробный мир. На кладбище, возле свежевырытой могилы, был установлен алтарь с подношениями: фруктами, сладостями и жертвенным мясом. Монах, облаченный в ритуальные одежды, произнес древние заклинания, призванные защитить душу усопшей от злых духов. Затем гроб был опущен в землю под тихие рыдания присутствующих.

Когда похороны подошли к концу, Гао Шаньцы почувствовал облегчение. Он выполнил свой долг и теперь мог вернуться к своим делам. Но его сестра была полна решимости выйти замуж за Сюань Си и отказаться от брака с Сюань Ли. После похорон она подошла с госпоже Циньин, которая уже стояла у порога дома и объявила, что расторгает помолвку с её сыном Сюань Ли и станет женой Сюань Си.

Лис, стоявший неподалеку, только покачал головой. Девица что, сошла с ума? Во-первых, расторгать союз с умирающим было просто бестактно. Разве не проще было дождаться его смерти или выздоровления? Во-вторых, невесте странно было делать такие заявления, не заручившись согласием жениха, а он никакого согласия на брак с девицей не давал.