Чтение онлайн

Уже ровно сутки корма лисам не давали, его не было. Руководитель племенных хозяйств, тот, что выбрал Татьяну Михайловну ещё в Москве, слёг в больницу с инфарктом – он давно был на пенсии, но по-прежнему жил жизнью зверосовхоза и фабрик. Татьяна Михайловна пошла вместе с шестнадцатилетней дочкой Зоей навестить пушного короля в больницу и там долго с ним говорила, успокоила его плачущего, как маленькому ребёнку подтёрла слёзы и сопли, уверила, что корм для экспериментальных лис уже найден, что беспокоиться не о чем, что это временное явление и по телевизору уверяют, что всё наладится. И пушной король с лёгким, но больным сердцем уехал в Москву на серьёзную операцию. Поговаривали, что он, одутловатый, с синими губами, постоянно хватающийся за левое подреберье, договорился с руководством города (горкомом), скупил по госцене на фабрике контейнер шуб и прочих изделий (в том числе из горностая) и вывез его в Москву. По всей видимости, операция прошла успешно. И на сердце, и по реализации дефицитных шуб. Больше в городе пушной король не появлялся, бросив взращённую им пушную фею и дело её жизни на произвол судьбы.

– Если бы он умер тогда, я бы знала, сообщили, были бы похороны. Но никто ничего не говорил. Значит, слава богу, жив, – рассказывала бабушка Ляле и добавляла после паузы: – Или похоронен в Москве.

Ляля видела в краеведческом музее огромный портрет бабушкиного пушного отца (или пушного короля), да и в бабушкином альбоме были фото с конференций. Крупный, судя по лицу, очень весёлый мужчина, добродушный, похожий на толстого брата Гавс из мультиков про дядюшку Скруджа. На экскурсии в музее, останавливаясь перед портретом и стендом о работе зверосовхоза, экскурсоводы замечали, что под руководством этого зверовода зверосовхоз принёс советскому государству экспортных рублей, сопоставимых с алмазной промышленностью.

Но пушной король уехал, прихватив куш, а пушная фея понятия не имела, откуда брать хоть какой-нибудь корм. В считаные месяцы из любимой и уважаемой феи для сотрудников меховой пушнорядской индустрии Татьяна Михайловна превратилась в тщедушную седую мегеру, настойчивую и скандальную, которой непонятно что надо – ведь план по меховым изделиям выполняется и перевыполняется!

Татьяна Михайловна пошла в зверохозяйство, но начальства не было на месте – все на совещании. «Да сколько можно совещаться-то! – прохрипела Татьяна Михайловна секретарю. – Каждый день летучки, планёрки, съезды, лишь бы делом не заниматься!» «Все озверели, Татьяна Михайловна. Вот и вы… уже тявкаете, как настоящая лиса», – всхлипнула от испуга секретарь, такой разъярённой она пушную фею ещё не видела. Татьяна Михайловна еле дошла домой, рассказала дочери:

– Пятнадцать лет жила как в раю и не понимала. Последние два года дались мне потом и кровью. Я всё выбивала: корм, препараты, даже бумагу для осциллографа, даже спирт медицинский и жидкий азот! Два года, а двадцати лет мне стоили! Проблемы на пустом месте. Эксперимент почти завершён. Ещё бы годик, и были бы прекрасные шкуры! А теперь? Всё.

– Мама! Но строят тебе звероферму! – Зо пыталась хоть как-то успокоить мать.

– Строили! Да что теперь строить. Вон после лисьего забоя огромные площади простаивают, клетки ржавеют, замки без использования на морозе выйдут из строя до конца марта. Замки не нужны. Лисы не нужны. Норки нужны. Туповатые, наиглупейшие водоплавающие зверьки!

– Да ладно тебе, мам, попроси – охотники нанесут тебе лисят, ты их скрестишь со своими экспериментальными, наладится. Главное, чтоб их оставили в живых.

– Да уж, оставили. Без корма. И как я скрещу племенного, купленного за валюту канадца с непонятно чем, с обыкновенной красной, мелкой? У неё и чумка может быть, и лишай, и просто подпалины, и гены не изучены, пусть даже и самую крупную особь мне отловят.

На это Зо не знала, что ответить. Без корма лисам нельзя. То есть лесным-то, диким, можно, но клеточным – нет. Экспериментальные лисы настоящие гиганты, они на выстрел не подойдут к диким, обыкновенным красным, они сразу погибнут в настоящей природе.

Чтобы хоть как-то поддержать, Зо вместе с матерью поплелась на станцию к зоотехникам и ветеринарам. Снег в этом году пока не буйствовал, лежало за городом от силы сантиметров десять. Зо с мамой прошли обжитые тёплые норковые клетки. Замаячили впереди чёрными страшными окнами зимние лисьи вольеры, раньше всегда освещённые.

– Зоечка! Смотри! – Татьяна Михайловна указала на столб дыма, поднимающийся за лесом. – Что это?

– Не знаю, мам. Может, костёр кто развёл?

– Жалко, ветер не к нам, запах не чувствую. Ты чувствуешь?

– Нет, мам, – испуганно отозвалась Зо. Она явно почувствовала запах жжёного рога.

– Мне кажется, на костре кто-то кабанью тушу решил приготовить, – повела носом и Татьяна Михайловна. И тут же успокоилась: время голодное, вот и начали готовить на кострах…

На экспериментальной станции выли воем уже привыкшие к мукам голода экспериментальные лисы, тявкали и скулили, маялись в огромных неотапливаемых вольерах, смотрели на Зо и Татьяну Михайловну глазами, полными боли, страданий, но и надежды на корм. Лисы очень преданные, они же из псовых. Лисы любили Зо и её одноклассников, заглядывающих по знакомству на ферму (так-то вход был воспрещён, но объект уже год не охранялся вообще), обожали свою пушную фею. Подпускали и зоотехника Вадима Витальевича Зинова, дежурившего у клеток сутки через трое и ведущего дневник лисьего самочувствия и антропологических изменений. Всегда учуивали и любили лисы доброго домашнего ветеринара Карповскую, инъекции она вкалывала виртуозно, небольно и незаметно, специальными уникальными иглами. Лисы, когда Карповская опаздывала и забывала надевать головной убор, тыкались мордами в её шикарные чёрные кудри. Поговаривали, что Карповская сама принимает препараты, предназначенные лисам, но это ветеринарши-завистницы с фермы глупых норок болтали, чего только люди не придумают. И Зо, и Татьяна Михайловна знали, что кудри у Карповской свои, это на уровне генов, на уровне деления ядер.

Сейчас ни Зинов, ни Карповская не обращали на лис внимания. Заглушал лисий вой старый громкоговоритель, привязанный к столбу. Этому громкоговорителю было лет сто. Он ещё о начале войны объявлял, правда, война до пушнорядских мест не докатилась, а то плохо бы пришлось фашистам, сожрали бы их голодные волки, растоптали бы кабаны, тогда ещё в их местах и медведи попадались. Сейчас-то всех перебили…

По громкоговорителю транслировали выступление очередного депутата с очередного съезда. Работники стояли и курили, смеялись над интонациями выступающего, говорили о подорожании и дефиците и о том, как похорошела «девочка-обсерватория». Всем было наплевать на необычных лис, на которых потрачена уйма времени, научного творчества, сил, а денег – огромные государственные валютные запасы. Все думали о том, где бы достать дефицитную одежду и сигареты, а ещё сахар-песок.

– Да что вы так убиваетесь, Татьяна Михайловна. Наши доблестные пушнорядские фабрики работают с перевыполнением плана, – грустно улыбнулся пропахший хлорамином зоотехник Вадим.

Этот Вадим странно стал вести себя в последнее время. Работал с Татьяной Михайловной с самого почти начала, был её правой рукой и вдруг так изменился в последний год. Его реакция, его успокоительные уговаривания выводили из себя пушную фею.

– Как нож в спину, Вадим, твои уговоры. Ты что, не понимаешь? Столько лет псу под хвост. И задание страны не выполнили. Не верю, что не понимаешь. Ведь это вредительство в государственном масштабе, настоящее вредительство.

– Да ладно, – поддержали зоотехника Вадима другие работники экспериментального питомника. – Зато пятилетку сделаем за год. Весь Союз оденем в лису.

– Пятилетки, пятилетки, забыли про них все! – рыдала Татьяна Михайловна.

– Ну что вы плачете? Зарплата у вас хорошая…

– Две зарплаты: у нас в хозяйстве и на фабрике, – завистливо и обиженно поджала губы ветеринар Карповская. – Вы как сыр в масле, а всё только жалуетесь.

– Вот. Тем более. Две зарплаты, – взял за руку Татьяну Михайловну Вадим. Его массивные очки в чёрной оправе, густые нестриженые («Под стать подчинённым лисам, чтоб за своего держали», – нередко шутил Вадим) волосы придавали зоотехнику надёжный, успокаивающий, какой-то магнетический вид; тембр голоса приятный и усыпляющий («Выработанный для общения с подчинёнными псовыми», – шутил Вадим). – Тем паче льготы у вас: заказы продуктовые в горкоме выделяют как орденоносцу. – Под конец Вадим стал несколько раздражаться. – Всё у вас прекрасно, почёт и уважение, Татьяна Михайловна.

– А лисы, а дело всей моей жизни?! – всхлипывала Татьяна Михайловна. – Какой почёт и уважение к лисам? Лис забили племенных! Скопом забили! Теперь глаз на наших положили! На уникальных, на не до конца изученных! И это в самом конце эксперимента!

– Да каждый год забивали. А скопом в этом сезоне, чтобы энергию сэкономить. Инфляция же, вот на этот раз так, – уверял Вадим.

Зо казалось, что Вадим Витальевич издевается над её мамой, да и над ней. Он очень поменялся, Зо не узнавала отца своего одноклассника Виталика. Они жили в одном подъезде. Но Зо с интересом наблюдала за отцом Виталика и не верила в искренность его слов. Чем больше он нёс пургу, тем настойчивее у Зо складывалось впечатление, что он хочет насолить маме, чтобы она расстроилась, чтобы унижалась и причитала, как бабка на погосте. Зо и сама любила поизводить так учителя, например. Так нагленько, в пику, обидно ему отвечать. Назло… А свой своего видит издалека.