Чтение онлайн

– Товарных забивали, но не племенных. Что вы меня за дурочку держите?! А сами всё втихую, тихонько, втихаря и по-тихому, чтобы шито-крыто и никто не узнал, это не по-коммунистически и не по-человечески! – Сказав самое главное, Татьяна Михайловна обречённо выдохнула. Этот выдох мог означать: хватит реветь, слезами горю не поможешь, вот такой вот пошёл мелочный завистливый народ, которому доверяла, с которым проработала бок о бок столько лет, только о шмотках и своём пропитании сослуживцы думают, и, значит, настала пора самой дело делать. – Да и товарных-то всех подряд – никогда такого не было, элитных, пропущенных при отборе, мы с вами, Вадим, всегда оставляли, да и круглосуточно никогда не усыпляли, с перерывами всегда, крематорий-то сразу не справится! – крикнула Татьяна Михайловна напоследок.

– Да я ж вам говорю – энергии недостаток, вот и порешили их быстро. А вы не слушаете, что ли, меня?

– А что тебя слушать-то? Предатель ты. Вражий шпион! – Татьяна Михайловна прошипела эти слова, как змея. – Пошли, Зоечка, от этого врага народа!

Смертельными электродами нависла тишина. Сотрудники лисьего хозяйства знали, что обе печи еле справились с норками, да и то с большими перерывами… Печей крематория, где сжигали тушки животных, больше нет – износились, а новые, заказанные для лис, как и корм, ещё в прошлом году, так и не приехали – плановая экономика дала незапланированный сбой. Поэтому на этот раз тушки лис не сжигали в печах. Об этом знал младший состав звероферм, но не знали работники приходящие, а Татьяна Михайловна числилась как раз приходящим консультантом и руководителем эксперимента по теоретической части.

– Вы совсем уже, Татьяна Михайловна. А ещё доктор наук и орден имеете, – испуганно затараторил Вадим в спину удаляющимся пушной фее и её дочери. – Вы думайте головой, в чём меня обвиняете!

– Тебе не хочется задумываться о будущем. Но где ты будешь искать работу, если не будет наших лис? – Татьяна Михайловна остановилась, повернулась, резким быстрым шагом подошла к Вадиму, заглянула в его холодные хитрые глаза.

– Но ваших-то оставили, живы они, просто не кормлены. – Ветеринар Карповская решила сгладить конфликт. – А куда теперь мне? Куда теперь остальным? Часть из нас возьмут к норкам. А остальные?

– Да ладно. Декабрь оплатят, – подал голос Серёга Кузьмин, двухметровый, сутулый, вечно нетрезвый работник котельной, который среди всех своих обогреваемых объектов любил «всей ненасытной душой» экспериментальную станцию; нравилось ему посидеть среди зимних вольеров, поболтать с лисами о политике, поностальгировать о прошлом, вспомнить детство, когда они с мальчишками гоняли зайцев по Лисьей горе. Лисы лучше людей, уверял Серёга Кузьмин, которого и в сорок лет никто и не думал называть по отчеству. Кузьмина любили и жалели в городе. Его дочь училась с Зо в одной школе. Была красивая и высокая, в родителей. Зо маялась от комплекса невысокого роста, восхищалась высокими, длинноногими… Но Катюша Кузьмина умерла ещё в шестом классе – сердце. Вышла к лифту, чтобы идти в школу, и грохнулась у раскрытых автоматических дверей. Родители знали, что это произойдёт, но врачи обещали дотянуть Катюшу до тридцати, а тут – всего-то двенадцать. Мать Катюши, жена Кузьмина, ушла с фабрики, подалась в продавцы мороженого. Там общение, всегда с морозцем. А в помещении у несчастной женщины стало «гореть лицо и ломить затылок на постоянной основе»…

– Декабрь оплатят, а с нового года будут ли платить? – огрызнулась ветеринар Карповская. – Ты вообще перебежчик. Куришь то с нами, то с норками этими.

– Так я по теплосети, тёть-ветеринар, – кривлялся Кузьмин. – Я душой только с этими ребятами. – Кузьмин указал на метущихся от голода и холода по вольерам лис. – Давление контролирую в трубах, восемь… тридцать атмосфер…

– Ни восьми, ни тридцати. Лопнут скоро твои трубы, вентиль-то уже к нам перекрыли, сам сижу в сторожке с калорифером, останутся у тебя, Серёга, лишь горящие трубы души вместо лис, – ухмыльнулся злорадно Зинов.

«Какой-то чёрный юмор, – удивилась про себя Зо. – Странно всё это. Надо Виталика спросить об отце, может, он сбрендил на полном серьёзе…»

– А это мы ещё посмотрим. У теплотехника свои секреты, – ничуть не обиделся Кузьмин на колкость про горящие трубы. Он виновато лыбился чёрными зубами, ещё больше ссутулился, сидя на фирменном табурете-пеньке. Кузьмин таких самодельных «под дикую красоту» натащил на станцию штук десять, как объяснял, для красоты и чтобы лис порадовать, напомнить о диком происхождении…

Зверохозяйства норок и лис конкурировали между собой, и работники недолюбливали друг друга. Те, кто работал в основном «на норках», считали лисиц привилегированными. Незаслуженно привилегированными! Носкость у норки – 70, а у лисицы – всего 50. Это если некрашеные. Так почему лисицам такой почёт? Почему премии больше у сотрудников лисьего хозяйства? Неужели всё из-за размера животного? Теперь «норчата» (так иронично прозвали работников норкового зверохозяйства за их детскую зависть к «лисятам») торжествовали. Справедливость восторжествовала, считали они. Доигрались, доэкспериментировались, вывели новый генотип. Ага, как же. Да, норок разводят в шведах [15] , за ними легче ухаживать – лисы содержатся по старинке, так, видишь ли, удобнее Татьяне Михайловне, шведы она не приемлет. Вот и дотанцевались – забили лис, а на следующий год норок будут разводить на лисьих фермах. Всё будет в норках и в норковых манто! Кузьмин знал «эти тёрки», вот и сидел виновато, избегая смотреть на Татьяну Михайловну. Но как мог старался тоже придумать, как помочь любимым лисам. Поэтому и зачастил в последний месяц на эту, самую дальнюю ферму.

– Да что я? Я не перебежчик. Виноват, что ли, что котельная одна на весь зверосовхоз?

– Если бы только котельная. Крематорий и тот один на совхоз. – Карповская осеклась, испуганно посмотрела на Татьяну Михайловну. Но научный сотрудник была погружена в свои мысли.

– Моих пока оставили, спасли татуировки на ушах и на огузке. Но как можно было так поступить – убить племенных лисиц! – бормотала Татьяна Михайловна.

– Неизвестно, что на следующий год будет, – сказал Вадим. – Племенных могли б украсть запросто и себе присвоить. Они на мировом рынке сами знаете, сколько стоят.

– Ну стоят, допустим, только самцы-щенки, – поправила Татьяна Михайловна коллегу. – Да лучше бы украли, Вадим Виталич, всё лучше, чем на манто.

– Да как их своруешь-то. Они ж под электрикой, – удивилась ветеринар Карповская. Зверохозяйство, хоть и почти пустующее, не охраняемое, по чьему-то недосмотру, а может, специально, по-прежнему находилось под сигнализацией, а по колючей проволоке бежал смертоносный ток.

– Да сейчас везде воруют. Отключили бы вашу сигнализацию. Жена на хлебозаводе пекарем, так они маргарин коробками несут с производства и масло постное. Вот я и подумал: а кто мешает лис слямзить?

– Но почему лис? Норки чем хуже? – удивился Кузьмин.

– А тем хуже, что норок везде навалом. И серебристых, и голубых, и каких хотите, а лисица каждый раз разная. То хромист [16] , то меланист [17] .

– Вадим! А ваша лиса, то есть жена, нашим лисам хлебушка не скоммуниздит? – осенило вдруг Карповскую.

– Лисам?! Хлеб! Да вы что!

– Ну пока корм не подогнали, перетоптаться-то можно, лучше, чем вес терять, они ж племенные, экспериментальные, а Татьяна Михайловна им бы в хлеб химии своей подмешала, – сказал Кузьмин. – Облысеют, какое потомство тогда?

– Корм не приедет, – тихо сказала Татьяна Михайловна. – И химии у меня больше нет, вся вышла. Напоминаю вам, товарищ, выпивающий на рабочем месте: поменьше фантазируйте!

– Прошу прощения, по привычке вырвалось, – засуетился Кузьмин, лицо его, заветренное, с глубокими морщинами на лбу, стало багроветь больше обычного: от неловкости.

Все молчали. Тишина стала просто гробовой. Тут идею подала Зо. Вообще Зо лет с двенадцати ходила с мамой на ферму еженедельно и даже организовала трудовой десант с одноклассниками. Зо обожала зверей, с грудного возраста Зо у них дома жила собака, а сейчас две, мама и сын, маленькие, юркие дворняжки. «Если судить по визуальному осмотру, гладкошёрстные таксы у них в дальних родственниках», – сказала Карповская, встретив свою дочь Стеллу и Зо в парке с собаками.