Чтение онлайн

— Я последователь Грейвза, — ответил Кэрвер, — и верю в то, что лихорадку надо кормить. Заставляйте его есть, миссис Маккинон.

Элизабет послушалась совета, и, как только Тэвис открывал рот, она подносила ложку и заставляла его сделать глоток. И лихорадка сдалась.

Сидя с вязанием в руках, она вдруг услышала:

— Мне показалось, что вы ангел.

Вздрогнув, она подняла голову и увидела, что глаза у него открыты и взор ясен. Слезы ручьем потекли по ее щекам. Она плакала так, словно хотела выплакать накопившиеся за всю жизнь горести.

— Я назвал вас ангелом, а вы расплакались, — огорчился Тэвис. — Я никогда вас не понимал и, судя по всему, не пойму. Но это и не важно. Вы нужны мне, и этого достаточно.

Ничего не ответив, Элизабет выбежала из комнаты, так как его слова задели ее за больное. Через полчаса, умывшись, она вернулась и снова взялась за вязанье, как будто ничего не произошло.

На следующий день, когда она стала кормить его, он неожиданно сказал:

— Все. Больше не буду. Я сыт.

Помня совет доктора Кэрвера, она поднесла к его рту еще одну ложку. Тэвис увернулся, проворчав что-то насчет того, что ей доставляет удовольствие мучить его. И снова она вспомнила мудрого доктора, утверждавшего, что капризы больного — хороший признак.

Через два дня она забрала его из госпиталя и перевезла в дом тети Фиби. Три недели прошло после несчастного случая, три недели, как не стало деда.

Поначалу дома все шло гладко. Тэвис был по-прежнему прикован к постели и слаб. Но постепенно силы возвращались к нему, и доктор Кэрвер разрешил ему понемногу ходить на костылях. Вот тут-то и начались неприятности. Одно дело — Тэвис беспомощный и неподвижный, другое — передвигающийся по дому. Днем, пока миссис Уилоуби находилась у них, было еще терпимо, но после обеда она уходила, и тут начиналось самое трудное.

Тэвис никак не желал рано ложиться спать, а когда Элизабет говорила, что устала и хочет отдохнуть, требовал, чтобы она оставалась с ним.

Как-то раз, отпустив миссис Уилоуби, Элизабет пришла в музыкальную комнату, где он сидел, положив на стул больную ногу. Весь день он ужасно капризничал и раздражался, и Элизабет боялась, что выйдет в конце концов из терпения.

Сев в кресло-качалку возле камина, она взяла вязание, подбросила несколько поленьев в огонь и принялась за дело. Не прошло и нескольких минут, как он ворчливо сказал, что ее качалка скрипит и мешает ему сосредоточиться. Элизабет перестала качаться, но не подняла головы, ощущая на себе его враждебный взгляд.

— Элизабет?

Она посмотрела на него и неожиданно увидела виноватое выражение на его лице, которое тысячу раз наблюдала у Вилли, после того, как тот совершал что-то недозволенное. Как ни странно, Тэвис даже сделал попытку улыбнуться.

— Я хочу попросить прощения, — продолжил он. — Когда становишься раздражителен до того, что тебе самому делается тошно, понимаешь, каково окружающим. Мой организм совершенно расстроен. Если я не ем, вы насильно заталкиваете в меня пищу. Если я ем — меня тошнит. У меня уже неделю понос. Проклятые костыли до того натерли мне подмышки, что мне хочется швырнуть их в воду бостонской гавани. Я злюсь не на вас, Элизабет, поверьте, — он тяжело вздохнул. — Я знаю, сколько вы для меня сделали, и я у вас в долгу.

— Но это я виновата в том…

— Не говорите так. Я сам поехал с вами, вы тут ни при чем. У вас не было выбора.

— У женщины всегда есть выбор, — попробовала пошутить она, — но не забывайте, что я настаивала на том, чтобы забрать с собой дедушкину лодку, — добавила она уже серьезно.

— Я и забыл про лодку. А вам удалось притащить ее?

— Да, благодаря вам.

— Не стоит благодарить меня. Вы и так за все заплатили.

Считая петли, Элизабет думала о времени, которое они провели здесь, в Бостоне. Едва ли она сумела бы узнать Тэвиса так близко, если бы ей не пришлось стать его сиделкой. Как сильно отличалась жизнь с реальным человеком от девичьих фантазий. Не слишком много романтического было в том, как он говорил, что натер подмышки или что его неделю мучает понос, и все же никогда прежде не был он ей более близок. Продолжая вязать, она с трудом удержалась от улыбки. Тэвис молчал, и, исподтишка посмотрев на него, она увидела, что он задремал, откинув голову на спинку кресла и немного приоткрыв рот. В точности как Вилли. "До чего же они похожи, — думала она, — просто невероятно. Взрослый мужчина спит в точности как ребенок". Элизабет сама не заметила, как начала рассуждать вслух.

— Знаешь, все так странно, — произнесла она, — мы вместе, и в то же время далеки друг от друга, как никогда. Я все еще люблю тебя. Я всегда любила тебя и всегда буду любить. Я помню, как когда была маленькой, лежа ночью в постели, смотрела в окно на звезды и думала, что ты тоже сейчас на них смотришь, и мне казалось, что они как-то связывают нас. Возможно, я во всем виновата. Я сама все придумала и не могу найти выхода. — Почувствовав, что слезы жгут ей глаза, Элизабет подняла руки и приложила их к вискам. — Боже, как я хотела, чтобы ты был со мной, но только не так. Что я могу сделать? Как мне исправить то, что я натворила?

Перед глазами у нее замелькали долгие годы, на протяжении которых она любила его. Она снова увидела, как, прячась за пальмой в гостиной у Старбэков, она, словно завороженная, наблюдает за самыми голубыми, самыми серыми глазами из всех, виденных ею.

Теперь ей было ясно, что он был ее детской выдумкой, которая должна была закончиться вместе с игрой в куклы. Но она, вопреки рассудку, не желала остановиться и обезумела. Он никогда ее не любил, никогда не давал ей повода надеяться. Он годами пренебрегал ею, смотрел равнодушно, холодно. И, наконец, она поняла. Дело не в том, что Тэвис не любил ее. Просто они все понимают по-разному. Может, еще не поздно вернуть ему его жизнь, его свободу? Вернуть все то, что она украла. Она посмотрела на огонь, затем снова на него, и сердце ее похолодело от ужаса.

Он тоже наблюдал за ней, и его глаза были задумчивы, но неспокойны. Она убеждала себя, что он не мог слышать ее бормотанья, что он только что проснулся, но в глубине души знала, что это неправда. Она вывернула душу наизнанку, а он услышал.

— Вы слышали, — сказала она наконец.

— Элизабет…

— Не говорите ничего, умоляю вас, вы слышали то, что я уже сказала, и я договорю до конца.

— Это вовсе не обязательно.

— Я знаю, но мне станет легче. У меня сейчас очень тяжело на сердце. Я понимаю, сколько глупостей я наделала, и теперь обязана заплатить за все свои ошибки. Я добилась, чего хотела. Вы женились на мне. Но теперь мне этого не нужно.

— Но зато теперь я хочу, чтобы мы были вместе.

— О, я знаю. Я помню, как вы сказали, что хотите, чтобы у нас была семья, но что еще вы могли сказать? Мы женаты, у нас ребенок. Мы попались в ловушку, и оба только страдаем от этого. — Она вздохнула и покачала головой. — Вы-то хотя бы сейчас ведете себя как достойный человек. А я всегда должна буду помнить, что меня насильно выдали замуж за человека, который меня не любит.

Элизабет бессильно уронила руки на колени. Ей хотелось заплакать, но слез не было. Когда-нибудь она, возможно, и будет знать, что ей делать. А сейчас оставалось лишь дождаться его выздоровления, чтобы уехать домой.

С того дня они заключили своего рода перемирие. Тэвис держал себя в руках и не изводил ее своими колкостями, а Элизабет старалась посвятить ему как можно больше времени. Ее целью, единственной целью, было как можно скорее поставить его на ноги. Ей хотелось вернуться в Нантакет, вернуться к Вилли, вернуться… к чему? Она и сама не знала. До сих пор слишком много времени и сил отнимала у нее болезнь Тэвиса, и ей некогда было думать о будущем. У нее никого не осталось в Нантакете. Ей не зачем там оставаться. Нет больше ни родителей, ни сестер, ни дедушки. Братья женились и разъехались. У нее остался только Вилли. И еще у нее есть дом тети Фиби в Бостоне.