Чтение онлайн

Я надолго замолчала, погрузившись в воспоминания, и пытаясь понять, почему Ненашев, всегда так бережно, по-братски относившийся ко мне, вдруг сорвался с привычного тона и нагрубил.

К этому времени я уже знала, от чего зависит, добьется или нет женщина успеха в той сфере деятельности, где главенствуют мужчины. Объяснил мне это однажды никто иной, как Чижовкин, который в течение всех семи лет, пока я занималась под его руководством в литобъединении, домогался меня. И тогда, когда я была незамужней девятнадцатилетней девчонкой, и когда стала старше и вышла замуж. Такой тихоня, такой, на первый взгляд, порядочный, такой, по его же словам, влюбленный в свою жену-красавицу…

Здесь, чувствую, надо сделать отступление. Когда я училась в седьмом классе, преподаватель литературы отнес в редакцию городской газеты одно мое сочинение на свободную тему, которое понравилось ему. Его напечатали. По совету этого же учителя, я стала вести личный дневник. Описывала все, что видела, пересказывала все, что слышала. У нас дома постоянно велись разговоры на политические темы. Мама была из бедной семьи, отец из богатой, из очень богатой. Когда приходил его отец, мой дед, несправедливо раскулаченный во время коллективизации, собиралось застолье, начинали вспоминать старое, обсуждать новое — "савоськину" власть. Я тоже садилась к столу, но не пировала вместе со взрослыми, конечно. Я брала ручку или карандаш, толстую тетрадь и протоколировала все высказывания моих ближайших родственников. Эти "протоколы" и легли в основу моей драмы "Семья". Фактически она и была самой первой моей работой. А рассказ "По имени-отчеству" второй. Трудилась я над своей пьесой в студенческие годы. Набравшись смелости, показала ее, когда решила, что она готова, преподавательнице литературы. Ева Лазаревна Лазовская, прочитав мое сочинение, одобрила его. И вот что сказала: "У вас есть талант. Вам надо идти "на" литературный институт". Она так и выразилась: "на литературный институт". Однако первым читателем, вернее читательницей "Семьи" была не Лазовская, а моя старшая сестра, которая как и я, училась в пединституте и на том же факультете. Все, что я писала, сотни раз переделывая написанное, она прочитывала — без моего разрешения, украдкой. Когда я уличила ее в этом и стала упрекать, она заявила мне:

— Зря ты скрываешь ото всех, чем увлекаешься. Такие дела в одиночку не делаются. — И добавила, стукнув кулаком по столу. — Хватит вариться в собственном соку! Я решила познакомить тебя с настоящим писателем. Он уже печатается. Это муж одной моей приятельницы. — И повела меня к Чижовкиным.

Описывать обстановку в их квартире я не стану. Мне в тот вечер было не до того, чтобы ее рассматривать. Денис Антонович, прочитав мою работу, подивился, что такая молодая девушка (мне тогда было девятнадцать лет) думает о таких серьезных вещах. Назвал меня "мыслящим человеком". Но действия моей главной героини, которая рьяно защищала социализм и клеймила "пережитки прошлого", относя к ним и деда своего, и отца, не одобрил. Он дал мне понять, что в стране творится такое, о чем не пишут в газетах и не говорят по радио, что я не знаю, а мой отец и дед знают. И что я, споря с ними, неправа. Это был намек на культ личности Сталина. Но вождь в то время был еще жив, и Чижовкин, побаиваясь, как бы не пришлось ему ответить за "антисоветскую пропаганду", выражался очень осторожно. Однако я все поняла. Слушать его было очень интересно. Таких образованных, как он, людей, не приходилось мне раньше встречать.

А дальше отрывок из романа "Изъято при обыске".

Вчера была у Чижовкиных. Тут же, при мне Денис Антонович прочитал мою пьесу, потом говорил долго. Никогда в жизни ни с кем я так не разговаривала, вернее, никто со мной так не говорил. Вот умница! Куда нашим пединститутским лекторам до него! Они не в состоянии сказать больше, чем сами вычитают из книг! Я словно на пять лет повзрослела. И на многие вещи изменила свой взгляд, сразу же, не возражая ему, так как он ответил на мучившие меня в последние годы вопросы…

Если главного героя в своей пьесе делала я отрицательным, жертвой капитализма, теперь должна буду подавать его как положительного. Его противоречия, оказывается, есть противоречия современной действительности. Мою главную героиню, которая казалась мне безупречной, он назвал фанатичной и сказал, что она должна измениться. Имея благие намерения, она, мол, совсем не умеет себя вести. По его мнению, когда происходит революция, когда идет ломка старого, такие люди нужны. Но сейчас время другое, время переделки. В такие периоды нужна кропотливая работа с людьми. Очень жаль, подчеркнул писатель, что все это до него никто не удосужился мне разъяснить. Выходит: школа и вуз не столько научили меня уму-разуму, сколько оболванили, если я, такая грамотная, не разобралась в родном отце, прожив с ним под одной крышей девятнадцать лет.

Чижовкин старше меня всего на семь лет, но в молодости эта разница кажется огромной, и неспроста.

Когда началась война, я пошла в первый класс. А он, окончив ремесленное училище, начал работать на коксохиме ММК. Отца у него тогда уже не было. Жили вдвоем с матерью, терпели нужду. Нелегко жилось и нам, Немовым. В то время отец наш был единственным кормильцем в многодетной семье. Но мои трудности не шли в сравнение с теми, что выпали на долю Дениса, когда он был еще подростком. Он сутками находился там, где и мой отец, где в дыму, в огне сгорали труженики комбината, а я пряталась за их спинами…

Работая на заводе, окончил школу рабочей молодежи. Затем поступил в пединститут. Но через год бросил его, уехал в Москву и поступил в литературный. Сколько он знал! Как старался передать нам, своим питомцам, эти познания, являясь руководителем городского литобъединения.

В тот же вечер, когда мы с сестрой были у Чижовкиных, Денис Антонович предложил мне стать членом литкружка. Я, естественно, согласилась.

Из всех своих учеников Чижовкин выделял меня. А он стал для меня авторитетом. Я увлеклась — нет, не учителем своим, а тем, к чему он призывал, — критикой пороков современной действительности. Это он одобрял и льстил мне, то и дело повторяя: "Критика — это твое второе имя", "Смелость — это твой талант".

Есть ли у меня дар, необходимый для того, чтобы стать писателем, — об этом он почему-то помалкивал. Тем не менее, отнес первый мой стих в городскую газету. Стихотворение было напечатано. Сначала только слова, затем, когда местный композитор положил их на музыку, — слова и ноты.

"Березка" моя всем в городе понравилась. Мне приходилось читать это свой вирш в рабочих общежитиях, по радио, по местному телевидению. По областному радио однажды исполнили песню на мои слова. В 1956 году в газете "Труд" была опубликована подборка произведений, написанных членами нашего кружка, стихотворений в основном. Вошла в эту подборку и моя "Березка". Но и после этого Денис Антонович не посчитал нужным дать оценку моим творческим способностям. Возможно, самого Чижовкина не тронуло это стихотворение, но читателям газеты оно понравилось. Однажды я получила письмо. Адрес написан незнакомой рукой. Вскрываю конверт, а в нем — ноты. Еще один композитор (из неизвестных) сочинил музыку к моим словам. Жаль, не сохранился у меня этот документ. Слишком много времени прошло с тех пор. Начало было обнадеживающим. Но время, на которое пришлась пора моей юности, не сулило мне ничего хорошего, именно потому не сулило, что я изо всех сил старалась идти с ним в ногу. 1953 — 54 учебный год. Страна пробуждается от спячки. Люди, ранее забитые, перепуганные, стали сознавать себя как граждане, расправлять плечи. В институте преподаватели всех предметов то и дело, как бы напутствуя студентов-выпускников, повторяли: "Критика — движущая сила истории!" Критика, критика… Мне очень хотелось способствовать движению истории вперед. Человек я очень восприимчивый ко всему новому…

***

На правах любимой ученицы я очень часто бывала у Чижовкиных. Наблюдая за тем, как доверчиво, не стесняясь посторонних, Дина ласкается к мужу, как предупредителен, мягок он с ней, я верила, что он любит жену. И это казалось мне надежной гарантией того, что наши с ним отношения не зайдут слишком далеко…

Окончив институт за два года, когда не исполнилось мне и двадцати одного, я получила направление на работу в семилетнюю школу, на должность завуча. В таком молодом возрасте вдруг стать руководителем хотя и небольшого коллектива, не захотелось мне. В это время мой отец был уже не рабочим, а ИТЭром. Убедившись на собственном опыте, как это трудно — нести ответственность за других, подчиненных тебе людей, мое решение отказаться от должности заведующей учебной частью он одобрил. Между прочим, теперь отец стал для меня примером во всех отношениях. Я уже не нападала на него, стараясь переделать, чем он, само собой разумеется, был очень доволен…

Мама согласилась с ним и со мной, что пока рано мне обзаводиться чинами. Свободного места в общеобразовательной школе не нашлось. И я пошла работать в вечернюю. Вот тут и начались мои проблемы. Не с преподаванием. Уроки, которые я давала, тщательно готовилась к ним, используя также знания, которые получала, продолжая посещать занятия литературного кружка, нравились всем моим ученикам, и тем, которые были моложе меня, и тем, кто старше. А таких в послевоенные годы было много. Трудности создавала мне администрация. Завуч школы не имела высшего образования, хотя старше меня была на десять лет. Училась пока что заочно. Но уже очень хотелось ей учить других, окончивших институт. Она загорелась желанием передать мне свой педагогический опыт. Взяв за ручку, повела к себе на урок. Продемонстрировала мне свой метод. Но мне не захотелось подражать ей. Мне хотелось подражать не ей, а Чижовкину. Я чуть не умерла со скуки на уроке у завуча. Потом призналась ей в этом. О том, что получилось из этого, поведала я со всеми подробностями в своем романе "Изъято при обыске" и повторяться не стану. Кроме того, думаю, читатель и без моих пояснений может себе представить, как восприняла начальница моя критику в свой адрес…

Обо всем, что происходило со мной в школе, да и в личной жизни, рассказывала Денису Антоновичу, чувствуя к нему безграничное доверие, и нуждаясь в его советах.

Мне даже в голову не приходило, что он может неправильно истолковать мое к нему дружеское расположение и допустить вольность в отношениях со мной. Каково же было мое удивление и возмущение, когда этот добряк, этот паинька, преданный своей супруге идеальный человек, каким я его до сих пор считала, вдруг повел себя, как настоящий пошляк, ловелас, которых терпеть я не могла. В то время я ведь еще не знала, как он поступил с женщиной, которая родила от него сына, поэтому идеализировала его.