Чтение онлайн

У огромной, в три обхвата, липы стоит Залимхан. Ему семьдесят лет, он в папахе, бурке, оперся на ружье. Старик строен, как юноша, и похож на воина. Лицо узкое, кованное из бронзы, с белой тугой бородкой.

Ефим садится на траву. Она коротенькая, но густая, мягкая, как волосы. Чувствуя тягучую, ноющую тоску, крякает, трет щетинистый подбородок и спрашивает:

— Спокойно все?

Залимхан кивает и подходит к нему. Движения его по-кошачьи мягкие, бесшумные.

Ефим долго молчит, а потом, думая о чем-то своем, произносит:

— Погода будто установилась, слава богу.

— Горы спокойны, — скупо соглашается Залимхан.

— Как у тебя родные в ауле — отсеялись?

— Кукурузу посеяли. Пшеницу кончают.

— Сына я в армию проводил. В кавалерию взяли!

— Якши. Конь будет, сабля будет, джигит будет.

Ефиму не сидится, словно бы что-то потерял, и сердце тревожится, гонит: ищи, ищи. Он хочет рассказать Залимхану о своем настроении, но не может объяснить его словами и только машет безнадежно рукой:

— Поплетусь…

Старый джигит смотрит на снежные горы, не шелохнется, как высеченный из гранита.

Ефим бредет, сам не зная куда, между колючими елями, которые положили нижние лапы на землю. На скамейке под могучим дубом сидят не то двое, не то один. Ефим сердито глядит на непонятную фигуру. Он подходит к обрыву, стоит у засохшей корявой груши. На земле тень от нее такая резкая, черная, будто лежит срубленное дерево. Скорее сама груша в сиянии походит на призрачную тень.

Ефим удивленно замечает, что где-то потерял неизменную палку, а сам мокрый с головы до ног.

В зарослях вишни раздается крик, смех, топот. «Должно, студенты дурака валяют», — думает Ефим.

Уже за полночь, и свет в парке выключили. Тихи белые заросли. Ясно зазвенела гитара. Едва слышно запела девушка:

Песня звучит то с вершин дубов, то со склона обрыва, из густых сосенок, а порой чудится, что это звенят белые ветви яблонь. В песне трепещет что-то его, Ефимово, что не поддается словам, разуму, но сердцу оно понятно, и сердце распирает грудь.

Неожиданно подходит Варвара, заговаривает, и на душе становится легче, веселее. Никуда больше не хочется идти.

…Сирень стала лиловой, и все деревья зашумели мягкой листвой. На главной аллее клены подстрижены как шары. По всем боковым аллейкам и темным дорожкам, закоулкам и лужайкам гуляют люди. В ресторане яркие огни, звякает посуда, пахнет шашлыком. Среди зарослей сверкают окошки ларьков, и слышно, как стучат железные насосы, качая пиво. Шныряют мороженщицы в белых халатах, с ящиками на ремнях. В ящиках вафельные стаканчики с красным мороженым. Из летнего театра доносится пение. Вдоль забора на пышные ели вскарабкались мальчишки, пачкая руки смолой, — слушают концерт. За рощей каштанов музыканты, сидя в гулкой «раковине», играют молдаванеску. Далеко слышно, как шаркают ногами танцующие.

Жизнь шумит в центре парка, а на огромной его части, в зарослях, темно и тихо, как в лесу. В дебрях цветущей сирени сидят на скамейке Ефим и Варвара. Между ними на платке лежит горка вареной картошки, лук, ломти хлеба, в спичечном коробке соль. Варвара всегда берет узелок на ночь. Она угощает Ефима. А он рассказывает, как жил в деревне, как перебрался в город и как теперь занимается огородничеством, разводит кроликов, а ночами дежурит.

Потом, не торопясь, рассказывает о себе Варвара:

— Слесарь муж у меня. В слесарной мастерской на базаре. Дочка учится в техникуме. Устроилась будто ладно, свой домишко завели, а вот в эту весну все затрещало. Двинулись люди из городов в колхозы, на целину. Затосковал и мой. «Что, говорит, в самом деле, барахольщик я, что ли? У меня в руках золотое мастерство, а я с примусами да ржавыми замками вожусь, чтоб им сгореть! Моим рукам большое дело нужно». И заладил одно: едем да едем. Ты, говорит, в колхоз по садоводству, я в МТС слесарем. Смотри, говорит, в корень жизни. Ну, судили, рядили, так и этак прикидывали, а что возразишь против хорошего дела? Пришлось сдаться. Муж уехал, уже работает, а я осенью переберусь.

— Да, бывают положения, затрещит жизнь по всем швам, — задумчиво произносит Ефим, очищая картошку. И не поймешь, о ком он говорит. Он макает картошку в коробок с солью, с удовольствием жует. — Хорошая картошка у вас, рассыпчатая.

— Своя. Думаю до новой дотянуть.

— А у меня уже кончается.

Приплывают издали тревожные, печальные звуки вальса. Они звучат то громко, то еле слышно, и Ефиму опять делается не по себе, словно что-то потерял или хочется куда-то ехать.

Он отрывает цветок сирени, тяжелый, точно из резины, заталкивает за хлястик на кепке, подкручивает усы сразу обеими руками и внимательно смотрит на Варвару.

— Пройдусь, посмотрю, что да как. Спасибо за угощение.

Опять всюду напевают. Тихонько смеются, слышен шорох шагов. «Эх, молодежь!» — вздыхает Ефим, и ему своя жизнь кажется постылой, одинокой.

На знакомой полянке, среди алычи, он снова застает парочку. По привычке набирает полную грудь воздуха и хочет разразиться руганью, но задумывается, выпускает длинно и шумно, как проколотая шина, воздух и машет рукой: «Пускай себе, никому не мешают…»

Неделю Варвары не было в парке — прихворнула. Ефим удивленно заметил, что все похаживает вокруг скамейки, на которой они ели картошку. Покачал головой, усмехнулся. А когда появилась Варвара, снял с ее черных волос зеленого червяка — опустился на паутинке с дерева — и сказал:

— Долгонько не видно было, а мы уж тут соскучились.

Ефиму кажется, что Варвара ходит и двигается красиво. Он чувствует себя рядом с ней корявым, как сухое дерево, неуклюжим и стыдится самого себя. Он старается двигаться «аккуратнее, вежливее», как определяет сам.

Насвистывая, Ефим идет по парку, и впервые деревья нравятся ему. Он удивленно рассматривает их, нюхает. И чувствует Ефим, что любит парк и эти ночи, и, наверное, они лучшие в его жизни. Уже не хочется кричать на парочки, неприятно, что Варвара слышала его ругань. «Лаялся, как пес, — думает он смущенно, — а чего, спрашивается? Темнота!»

В июле трава в парке вымахала по пояс. Сторожа Ефима вызвал директор парка и садоводства Косячков.

— Товарищ Вакутин, я прошу вас — займитесь травой. Скосите, — произносит он слабым и тихим голосом, сидя за столом. Он как-то бережно и ласково смотрит на Ефима светлыми глазами, которые привыкли всю жизнь смотреть на цветы. — А то, сами знаете, перестоит, засохнет, весь парк испортит да еще вдобавок нашего Пегашку оставим без сена.