Чтение онлайн

Об одном из таких героев рассказывает Дж. Лондон в новелле «Мексиканец». Писатель находит очень сильный и убедительный художественный прием, чтобы показать гуманистический смысл Мексиканской революции: он изображает ее в виде поединка профессионального «боксера» Дэнни Уорда и мексиканского юноши Фелипе Риверы. В этом поединке, как в капле воды, отразился смысл противостоящих в революции сил. На стороне Уорда опыт, помощь тренеров, необъективность судьи и поддержка зрителей. Да и сам бой Уорд ведет бесчестно, не останавливаясь перед подлыми, далекими от спорта приемами. А вот у Риверы – только ненависть к гринго и любовь к Родине, которой необходимо, чтобы он победил любой ценой. Вот здесь-то и скрывается главное объяснение героизма мексиканца. Дэнни Уорд дерется за деньги, для него это работа, хотя и «грязная», а вот Ривера сражается за независимость своего народа, эта мысль придает ему силы и воодушевляет на подвиг. Героизм оказывается внутренней потребностью молодого мексиканца, именно поэтому его нельзя победить.

На первый взгляд перед нами исключительный характер, но Дж. Лондон стремится убедить читателя в том, что экстремальная ситуация борьбы за национальную независимость сама порождает такие исключительные характеры и делает их почти обыденными. Обратите внимание, Ривера готов «для революции» мыть полы, выгребать золу из печей и приносить уголь. Именно этим, возможно, он и станет заниматься, когда революция победит. Тогда никто и не вспомнит о его бое с Дэнни Уордом, потому что война за независимость порождает не одного, а тысячи героев. Вспомните «часы с репетиром» Паулино Вэры и «толстое золотое кольцо» Мэй Сэтби – они тоже сгорели в пламени революции, как отдали свои жизни революции трое курьеров, которые «сами вырыли себе могилы».

Как видите, героизм тоже бывает разным, но когда требует Родина, большинство ее детей становятся героями. Об этом и написал свою новеллу Дж. Лондон.

Никто не знал его прошлого, а люди из Хунты и подавно. Он был их «маленькой тайной», их «великим патриотом» и по-своему работал для грядущей мексиканской революции так же рьяно, как и они. Признано это было не сразу, ибо в Хунте его не любили. В день, когда он впервые появился в их людном помещении, все они заподозрили в нем шпиона – одного из продажных и тайных приспешников Диаса [81] . Ведь сколько товарищей было рассеяно по гражданским и военным тюрьмам Соединенных Штатов! Некоторые из них были закованы в кандалы, но даже закованными их переводили через границу, выстраивали у стены и расстреливали.

На первый взгляд мальчик производил неблагоприятное впечатление. Он был действительно мальчиком, лет восемнадцати, не больше, и не слишком рослым для своего возраста. Он объявил, что его зовут Фелипе Ривера и что ему хочется работать для революции. Вот и все – ни слова больше, никаких дальнейших разъяснений. Он стоял и ждал. На губах его не было улыбки, в глазах – привета. Рослый, экспансивный Паулино Вэра внутренне содрогнулся. Этот мальчик показался ему отталкивающим, страшным, непроницаемым. Что-то ядовитое, змееподобное таилось в его черных глазах. В них горел холодный огонь, громадная сосредоточенная злоба. Мальчик перевел взор с лиц революционеров на пишущую машинку, на которой деловито отстукивала всю переписку Хунты маленькая миссис Сэтби. Его глаза на мгновение остановились на ней, она поймала этот взгляд и тоже почувствовала безымянное нечто, заставившее ее прервать свое занятие. Ей пришлось перечитать письмо, которое она печатала, чтобы снова войти в ритм работы.

Паулино Вэра вопросительно взглянул на него и затем на Ареллано и Рамоса, они также вопросительно взглянули на него и затем друг на друга. Этот худенький мальчик был неизвестностью, и неизвестностью, полной угрозы. Он был непознаваем, был вне границ понимания всех этих революционеров, чья свирепая ненависть к Диасу и его тирании была в конце концов только чувством честных патриотов. Здесь крылось нечто другое, что – они не знали. Но Вэра, всегда наиболее импульсивный и действенный, прервал молчание.

– Отлично, – холодно произнес он, – ты сказал, что хочешь работать для революции. Сними куртку. Повесь ее вон там. Подойди, я покажу тебе, где ведро и тряпка. Пол у нас грязный. Ты начнешь с того, что хорошенько его вымоешь, и в других комнатах тоже. Плевательницы надо вычистить. Потом займешься окнами.

– Это для революции? – спросил мальчик.

– Да, для революции, – отвечал Паулино.

Ривера с холодной подозрительностью посмотрел на них всех и стал снимать куртку.

– Хорошо, – сказал он.

И ничего больше. День за днем он являлся на работу – подметал, скреб, чистил. Он выгребал золу из печей, приносил уголь и растопку, разводил огонь раньше, чем самый усердный из них усаживался за свою конторку.

– Можно мне переночевать здесь? – спросил он однажды.

Ага! Вот они и обнаружились – когти Диаса. Ночевать в помещении Хунты – значит найти доступ к ее тайнам, к спискам имен, к адресам товарищей в Мексике. Просьбу отклонили, и Ривера никогда больше не возобновлял ее. Где он спал, они не знали; не знали также, как и где он ел. Однажды Ареллано предложил ему несколько долларов. Ривера покачал головой в знак отказа. Когда Вэра вмешался, попытавшись навязать их ему, он сказал:

– Я работаю для революции.

Нужно много денег для того, чтобы снова поднять революцию, и Хунта постоянно находилась в стесненных обстоятельствах. Члены ее голодали, но не жалели сил для дела; самый долгий день был для них недостаточно долог, и все же временами казалось, что быть или не быть революции – вопрос нескольких долларов. Однажды, когда плата за помещение впервые не была внесена в течение двух месяцев и хозяин угрожал выселением, не кто иной, как Фелипе Ривера, поломойка в жалкой, дешевой, изношенной одежде, положил шестьдесят золотых долларов на конторку Мэй Сэтби. Это стало повторяться и впредь. Триста писем, отпечатанных на машинке (воззвания о помощи, призывы к организованным рабочим группам, жалобы на неправильное освещение событий в прессе, протесты против возмутительного обращения с революционерами в судах Соединенных Штатов), лежали не отосланные, в ожидании марок. Исчезли часы Вэры, старомодные золотые часы с репетиром, принадлежавшие еще его отцу. Подобным же образом исчезло и толстое золотое кольцо с руки Мэй Сэтби. Положение было отчаянное. Рамос и Ареллано безнадежно теребили свои длинные усы. Письма должны быть отправлены, а почта не дает марок в кредит. Тогда Ривера надел шляпу и вышел. Вернувшись, он положил на конторку Мэй Сэтби тысячу двухцентовых марок.

– Уж не проклятое ли это золото Диаса? – сказал Вэра товарищам.

Они подняли брови и ничего не ответили. И Фелипе Ривера, мывший пол для революции, по мере надобности продолжал выкладывать золото и серебро на нужды Хунты.

И все же они не могли заставить себя полюбить его. Они не знали этого мальчика. Повадки у него были совсем иные, чем у них. Он не пускался в откровенность. Отклонял все попытки вызвать его на откровенный разговор, а у них не хватало смелости расспрашивать его.

– Возможно, великий и одинокий дух… не знаю, не знаю! – Ареллано беспомощно развел руками.

– В нем нет ничего человеческого, – заметил Рамос.

– В его душе все притупилось, – сказала Мэй Сэтби. – Свет и смех словно выжжены в ней. Он мертвец, и вместе с тем в нем чувствуешь какую-то страшную жизненную силу.

– Ривера прошел через ад, – сказал Паулино. – Человек, не прошедший черед ад, не может быть таким, а ведь он еще мальчик.

И все же они не могли его полюбить. Он никогда не разговаривал, никогда ни о чем не расспрашивал, не высказывал своих мнений. Он мог стоять без движения – неодушевленный предмет, если не считать глаз, горевших холодным огнем, – покуда споры о революции развертывались и накалялись. Его глаза вонзались в лица говорящих, как раскаленные сверла, они смущали их и тревожили.

– Он не шпион, – заявил Вэра Мэй Сэтби. – Он патриот, помяните мое слово! Лучший патриот из всех нас! Это я чувствую сердцем и головой. И все же я его совсем не знаю.

– У него дурной характер, – сказала Мэй Сэтби.

– Да, – ответил Вэра и вздрогнул. – Он посмотрел на меня сегодня. Эти глаза не могут любить, они угрожают; они дикие, словно глаза тигра. Я знаю: измени я делу, он убьет меня. У него нет сердца. Он безжалостен, как сталь, жесток и холоден, как мороз. Он словно лунный свет в зимнюю ночь, когда человек замерзает на одинокой горной вершине. Я не боюсь Диаса со всеми его убийцами, но этого мальчика я боюсь. Я правду говорю, боюсь. Он – дыхание смерти.