Чтение онлайн

Никого не трогаю.

Мне привычна эта вот колея.

Пока ты рядом,

Щуришься по-кошачьи,

Целуешь в ямочку над верхней губой.

Я себя представляю в вишнёвом платье

Там, где берег слизывает прибой.

На тонком запястье браслеты звякают.

И солнце бережно лижет кожу.

И я могу наконец быть всякою.

А не только хорошей.

***

Писать тебе письмо. Страница за страницей.

В другие города. В иные времена.

Я больше не могу. Мне ничего не снится.

Мне кажется, что я опять тобой больна.

Весна разгонит лёд. И запоют капели.

Жаль, каждый новый день приходит без лица.

Какой-то День сурка Но я очнусь - в апреле.

И может быть, дойду до самого конца.

Писать тебе письмо. Страница за страницей.

О том, что не сбылось. И жаль, что не сбылось.

Писать тебе о том, что сердце бьётся птицей

О клетку городов. А мы сегодня врозь.

И если я уйду, ты даже не заметишь.

Захочется любви - ты вспомнишь не меня.

Не важно, кто из нас окажется в ответе,

Ведь у тебя в крови - привычка изменять.

Забыть твои слова. Заснуть. Потом проснуться.

И может быть, в один из этих серых дней

Смогу я от тебя уйти. И не вернуться.

И отпустить любовь. Не по пути мне с ней.

***

Плачь, мой Пьеро, всё закончилось слишком печально.

Я ухожу, потому что с тобою - тесно.

Вслед мне пронзительно крикнет большая чайка.

Ветер обнимет, застынет в прощальном жесте.

Я не Мальвина. Куда мне такие роли?!

Просто усталая дурочка с верой в чудо.

Тебе же пойти за мною - не хватит воли.

Позже прощу и это. Но не забуду.

Милый Пьеро, в моём маленьком чудном мире

Хватит тепла печальным странникам лета.

Я им сыграю на хрупкой хрустальной лире

Музыку звёздного неба, ветра и света.

Знаешь, Пьеро, я совсем разучилась плакать.

Только бреду угрюмо в улиц узорах

Или читаю город по странным знакам,

Помня, что чудо с нами будет не скоро.

Плачь, мой Пьеро, за меня и за всех идущих.

Эта дорога, как водится, бесконечна.

Ветер обнимет, прошепчет, что будет лучше.

Я не поверю. Но сбудусь в одном из встречных.

ЛИТПРОЗЕКТОР от читателя

Прочитал в "ЛГ" (N 9-10) о выходе сборника журнала "Москва" "Русский рассказ". Я очень люблю именно русский рассказ как жанр совершенно неповторимый в мировой литературе, но, к сожалению, в последние годы он как-то оказался в загоне. Современные авторы то ли не пишут рассказов, то ли издатели требуют от них только романов. В журналах, я знаю, рассказы ещё печатаются, но в провинции, увы, вместе с советским временем умерла традиция подписываться на журналы. В библиотеке же их не всегда можно получить. Недурные рассказы публикуются в "ЛГ", и, что особенно приятно, авторов из "глубинки" - Д. Ермакова, И. Изборцева, А. Убогого, Н. Ивеншева и других. Года три назад тоже из "ЛГ" узнал об антологии прозы журнала "Наш современник" "Российские дали". Потом я увидел этот двухтомник в костромской библиотеке, взял почитать. Там тоже были очень приличные рассказы, в том числе совершенно неизвестных мне современных писателей - Л. Сычёвой, Я. Шипова, В. Бутенко, А. Карышева, В. Мануйлова, А. Панкратова, Л. Ющенко, А. Байбородина, А. Фуфлыгина, Н. Агафонова. В общем, я получил удовольствие. А главное, убедился - русский рассказ жив!

Но "Русского рассказа" авторов журнала "Москва" я у нас в библиотеке достать не смог. Там и не знали про такой. Тогда я попросил приятеля, часто бывающего по делам в Москве, купить мне эту книгу. Он сумел приобрести её только в книжной лавке самого журнала "Москва" на Арбате, что обошлось ему (а точнее, мне) в сумму около шестисот рубликов.

Ну да ладно - на хорошую книгу в конце концов и таких денег не жалко. "Литгазета" посулила: "Очень не похожие по тематике и настроению рассказы тем не менее представляют гармоничный литературный ансамбль, открывающий читателю жизнь нашей страны в разные периоды прошлого века". Открыл я книгу, пролистнув советский период (это мы всё знаем), предвкушая несколько вечеров увлекательного чтения И что же? Я получил то, что получает человек, заказав в ресторане дорогое, но ужасно невкусное блюдо. Наверное, в мире искусства так не принято - сравнивать литературу с едой, но я не литератор, извините. Во всяком случае, ничего даже близко похожего на "гармоничный литературный ансамбль" я в книге "Русский рассказ" не обнаружил.

Более того, если бы мне предстояло делать вывод о состоянии русского рассказа исключительно по сборнику журнала "Москва", я бы сказал, что жанр этот находится при смерти. И ещё я бы сказал, что он находится при смерти по причине какого-то странного, не очень честного (ввиду явной запоздалости) антисоветизма авторов.

Оговорюсь, что сказанное не имеет отношения к таким старым авторам журнала "Москва", как В. Распутин, Б. Екимов, В. Лихоносов, М. Алексеев, В. Крупин, В. Белов, Е. Носов, П. Краснов. Они-то свой уровень сохранили, да и в антисоветизм на старости лет не ударились.

Но я никогда бы не подумал, что Виктор Астафьев может писать так дурно, как в рассказе "Пионер - всем пример" (2001): "Служил он в ту пору в Германии, будучи оставленным там в числе наших войск после войны. Командовал ротой, имел звание старшего лейтенанта, на фронт прибыл младшим лейтенантом и долгое время командовал взводом. Уже в звании лейтенанта, являясь замом командира роты, он тихо и плавно перекочевал из кандидатов в члены коммунистической партии. Было это на границе с Польшей" Признаться, я запутался в военной и партийной биографии героя! Она в каком-то диковинном реверсном режиме пересказана автором, задом наперёд. В итоге не совсем ясно даже, где всё это происходит - в Германии или Польше? А потом - что за язык у классика? Наверное, можно сказать о воинской части, что она была "в числе наших войск". А о человеке всё-таки лучше - "в рядах наших войск".

Рассказ "Пионер - всем пример" написан с каким-то ярым, но совершенно непонятным антисоветским задором. Герой Антон Дроздов, как мы уже выяснили, - фронтовик и коммунист. Ни о каких его антисоветских настроениях до 1945 года даже намёком не сообщается. В Германии же происходит вот что. Бойцы дроздовской роты изнасиловали пожилую немку-крестьянку и несколько советских девушек-"остарбайтеров", причём одну из них "придушили". "Ротный не успел ещё отослать докладную командиру полка о бесчинстве", как "орлы из хозвзвода" сделали то же самое с женой и дочерью освобождённого из концлагеря антифашиста. "Показательный суд" приговорил к расстрелу старшину хозвзвода. Казнили его, чтобы было другим неповадно, публично, на городской площади, а после смерти трое суток не отвязывали от расстрельного столба. Остальные насильники и убийцы были, по словам Астафьева, "демобилизованы и отправлены на родину", что вообще-то противоречит публикуемым ныне документам о наказаниях за подобные преступления, совершавшиеся военнослужащими Красной армии. Их ждала как минимум тюрьма.

Но что самое удивительное и маловероятное: командир этой совершенно разложившейся, по-видимому, роты избежал вообще какого-либо наказания. Тем не менее, узнав о расстреле своего старшины, он повёл себя весьма загадочно. "Показуха!
– ахнул командир роты.
– Опять показуха! И какая расчётливая!" И сам начал искать виноватых. (А между тем поначалу Дроздов был не прочь "скрыть ЧП".) Из рассказа Астафьева абсолютно неясно, ждал ли Дроздов новых расстрелов или не желал их вообще, поэтому и непонятна его позиция, с которой он выступил на полковом партсобрании. Известно лишь, что он требовал "правды и честности". Соратники по партии отреагировали на эту наглость распустившего свою роту командира весьма мягко: "ему собирались записать строгий выговор за нарушения в роте". Что же сделал коммунист Дроздов? Он швырнул партбилет "в морду замполита". Был бы я коммунистом (которым, к слову говоря, никогда не был), обязательно потребовал бы исключения этого Дроздова из партии - и даже не за выходку с партбилетом, а за беспринципность. Почему он, допустивший в своей роте разгул уголовщины, требует "правды и честности" от кого угодно, только не от себя самого? Но партсобрание, вероятно, запуганное буйным Дроздовым, всё ещё искало "более мягкое наказание" для комроты. И только после того, как Дроздов назвал собравшихся коммунистов "бесчестными людьми", его наконец решились исключить из партии и предать суду (за что, не сообщается).

Рассказ большой, в 36 страниц, но уже после первых трёх страниц не испытываешь никакого сочувствия к этому вздорному и непрямодушному Дроздову. А самое главное, из прозы Астафьева исчезла та задушевность, что отличала его лучшие произведения - "Звездопад", "Последний поклон" Астафьев никогда не проповедовал в своей прозе так называемые коммунистические идеалы, напротив, явно чувствовалось его критическое отношение к ним, но вот антисоветчиком его никак нельзя было назвать. Да и как мог быть антисоветчиком человек, о котором в "Справке об авторах" указано: "Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий"? А ещё, помнится, он был при Горбачёве членом Президентского совета. И вдруг, когда Горбачёва всё ощутимее начал теснить Ельцин, из Астафьева посыпалось горохом: "коммуняки", "брехуны", "сволочи" Чем-то его поведение здорово смахивало на поведение Дроздова, не правда ли? Да, у покойного В.П. Астафьева были тяжёлые детство и юность, но я плохо себе представляю, чтобы при царе сын крестьянина из Красноярского края поднялся так высоко. До революции даже С.А. Есенин был не столь знаменит, как Астафьев при советской власти!