Чтение онлайн

Однако позвольте вернуться к моему утреннему маршруту, изменившему мои взаимоотношения с Парижем. Оставив справа холм Святой Женевьевы – покровительницы города с Пантеоном и прахом тех, кто составляет гордость и славу Франции, по rue Soufflot я выходила к Люксембургскому саду, может быть, самому красивому в Париже. Осенью там утомлённые возрастом платаны – ровесники наполеоновских триумфов – скидывают листья на белый мрамор плеч обнажённых скульптур. По аллеям парка в разные времена прогуливались Бодлер, Верлен, Сартр с де Бовуар, толпы принарядившихся воскресных горожан с детками, а однажды и я. Студенты близрасположенной Сорбонны на здешних лавочках прогуливали занятия, готовясь к неминуемым экзаменам или чередуя поцелуи с дешёвыми бутербродами.

Мария Медичи, вдова Генриха IV (который изменил гугенотам с католиками, оправдав себя летучей фразой «Париж стоит мессы» и пообещавший курицу в воскресном супе каждого крестьянина), после смерти мужа покинула Лувр и поселилась в Люксембургском дворце, построенном по мотивам palazzo Питти в родной Флоренции, поставившей французскому двору аж две королевы. Позже дворец приглянулся Сенату, где он и заседает, а о всемогущем семействе Медичи и его представительницах в Париже напоминает замечательный фонтан с золотыми рыбками, обсаженный деревьями, в тени которых так классно отдыхать в жаркий летний день.

Ранним утром сад лениво просыпался и прихорашивался, доверив уборку дорожек, аллей и газонов людям в спецодежде с мётлами и граблями. Мне не хватало времени пробежаться по дальним территориям, чтобы восхититься сотнями яблонь и груш, чьи плоды тщательно упаковываются в сеточки, дабы избежать повреждений и посягательств. Впрочем, их охраняют многочисленные скамейки и бюсты выдающихся парижан, поставленные на пожертвования частных лиц.

И вот наконец rue de Fleurs (улица Цветов) с маловыразительным зданием Общества распространения французского языка. Всегда чем-то недовольные, французы успели до нашего приезда расписать часть стен: «Брежнев вон из Франции». Мы были потрясены. У нас тогда всё больше на заборах писали – и совсем другое, более нейтральное, связанное с частями тела. Впрочем, с другими проявлениями недружелюбия и антисоветизма мы не сталкивались. Почти все из нас как-то могли объясниться по-французски, что умиляло местных жителей. Я пользовалась любой возможностью общения с носителями языка: в магазинах с продавцами и случайными посетителями, на улицах с прохожими и ажанами при выяснении, как пройти к нужному объекту. Один раз по программе пребывания нас распределили по домам, вернее, по квартирам членов Общества дружбы Франции–СССР, где поили чаем и развлекали разговорами. Милая пожилая семейная пара с гордостью нам поведала, что их крошечная (по-нашему двухкомнатная хрущёвская малометражка) квартирка – результат сбережений всей их жизни. Мы, конечно, вежливо восхитились, но тут же отметили превосходство социализма над капитализмом. У нас, мол, народ, а особенно рабочий класс, получает жилплощадь бесплатно, и квартплата – сущие копейки, и за медицину и образование мы тоже не платим. Хозяева приуныли и предложили пропустить стаканчик красненького. Мы пропустили и на прощание одарили их многочисленными матрёшками (не везти же их обратно) и ещё не съеденными шоколадками.

Но самым ценным источником общения и информации был наш лектор – молодой человек, окончивший факультет социологии в Сорбонне. Он-то и раскрыл мне тайну местопребывания «истинных» (как я их себе представляла) парижанок. Самые модные и красивые работают в офисах секретаршами или продавщицами в дорогих бутиках. Чтобы их увидеть, надо в конце рабочего дня постоять у входа в какое-нибудь министерство или зайти в магазин «Диор» или «Шанель», к примеру. Элегантные дамы среднего возраста и выше встречаются вечером в дорогих ресторанах и опере, а днём разъезжают в роскошных авто с персональными водителями. В общем, не удалось мне в тот первый визит лицезреть les femmes chics, на ресторан и оперу денег не имелось, в бутики было боязно даже заглядывать, а тратить время у офисов – глупо и жалко. Молодой социолог поведал также, что времена универсальной моды, когда все одевались примерно одинаково, канули в прошлое. Нынче главное – стиль, строгий, спортивный ли, романтически-рюшечный ли, но твой собственный, подчёркивающий твою individualite, так сказать. В поисках доступной нашему скромному кошельку индивидуальности мы, нарушив инструкции, отправились в Tati. От дешёвого изобилия разбегались глаза и мысли: кому и что купить, чтобы не было мучительно больно за бесцельно истраченные средства. И тут я с ужасом поняла, что не знаю и не умею правильно покупать вещи, мне лишь предстоит постигнуть науку шопинга. Отправляясь на вещевую охоту, надо точно знать, чего ты хочешь, и, стиснув зубы и кошелёк, искать, искать, пока не найдёшь. В общем, все мои небольшие франки ушли на petits cadeaux (подарочки). И это было правильно, потому что родственники и друзья высоко оценили моё к ним внимание. Себе я позволила три раза сходить в кино, съесть неведомый тогда советскому человеку нектарин и выпить с однополчанами чашку кофе на бульваре Сен-Мишель. Сидя в кафешке, мы предавались чисто парижскому занятию, то есть лениво разглядывали прохожих и перемывали им косточки.

Несмотря на ограниченные контакты с местным капиталистическим миром, мы всё же подверглись его тлетворному влиянию, в наших жестах и взглядах появилось нечто, liberte’ какая-то с примесью непринуждённости. Отзанимавшись на rue de Fleurs, мы часами бесцельно бродили по городу. На пешеходных переходах мы уже не пугались остановившихся машин и вежливых водителей, жестом приглашающих перейти на другую сторону улицы. Нам казалось, что машины просто столбенеют при виде наc, таких замечательных, открытых новому миру, симпатичных туристов с научным уклоном. Мы продолжали ходить боевым отделением, не потому, что так требовали инструкции, а потому, что нам было весело и хорошо вместе, а главное – мы были ещё так молоды, и нас обуревала жажда жизни. По вечерам, собравшись у кого-нибудь в номере, мы пили привезённую водку, закусывали привезённой чёрной икрой (через несколько лет водка, икра, фотоаппараты и бинокли станут отличным денежным подспорьем российским туристам) и говорили, говорили о смысле жизни до утра, не боясь разбудить уснувший за окном Париж. А он, как знаменитый Вальмонт – опытный, безжалостный и коварный волокита из «Опасных связей», хитроумно завлекал нас в свои сети, снисходительно ухмыляясь: «Я и не таких соблазнял, и не такие присягали мне на верность и любовь».

И вот постепенно, незаметно и вдруг серое шестиэтажное однообразие превратилось в элегантный городской ансамбль, одетый в серо-жемчужные цвета с драгоценными застёжками, пряжками чёрных узорчатых балконов. Сложное с первого взгляда метро оказалось самым удобным в мире. Парижская подземка позволяет в кратчайшие сроки пробраться в любую точку города. У парижан нет дорогущих станций-памятников, но они берегут металлические кружева нескольких входов в стиле art nouveau архитектора Гимара. Модерн удачно вписался в город барона Османа, украсив его Большим и Малым дворцами – павильонами, построенными к выставке 1900 года, вокзалом Орсэ, домом на авеню Рапп. Теперь солнце превращало мутную Сену в зеленовато-бронзовую водную артерию, по которой с видимым удовольствием ползали многочисленные мушки-кораблики (bateaux-mouches), переполненные туристами. Сухопутные гости столицы в это время неторопливо прогуливались по нешироким набережным, восхищаясь дворцами и частными особняками, застревая у лотков знаменитых букинистов (слово «букинист» произошло от французского «бук» – козёл, именно из кожи этого животного делали дешёвые книжные переплёты), разглядывали современную скульптуру Музея под открытым небом, целующиеся парочки на стрелке Вер-галан; случайно, не ведая, что творят, забредали на пляж поклонников однополой любви, швыряли монетки с самого старого парижского моста с названием Новый (le pont Noeuf), а стоя на мосту Александра III, оценивали свои силы: а не слабо как Джеймсу Бонду Рождера Мура спрыгнуть отсюда на проплывающий внизу кораблик?

В этом же фильме до эпизода с мостом ужин Бонда в ресторане на верхотуре Эйфелевой башни прерывается злодейским убийством французского агента, готового между двумя устрицами сообщить наиважнейшую информацию. Бравый 007 бросается в погоню за чернокожей убийцей по многочисленным конструкциям символа Парижа. Ему некогда было любоваться видом города с птичьего полёта, а мне и без преследования было страшно стоять на высоте почти трёхсот метров. Удовольствия никакого, ветер дует, народ толчётся, а внизу до самого горизонта расстилается мелкомасштабный макет Парижа с движущимися транспортными муравьями. Совсем другое дело – смотровая площадка у базилики Сакре-Кёр на Монмартре. Пробравшись сквозь нерастворяющуюся толпу уличных торговцев, местных бездельников, карманников и туристов, вы замираете у ограждения, оставшись один на один с городом-игрушкой. Протяни руку – и дотронешься до купола Инвалидов, а захочешь, можешь виртуальным ударом ноги снести уродливую башню на Монпарнасе. Какие забавные крыши с гроздьями замысловатых каминных труб, как симпатичны открытые террасы пентхаусов, шпили готических соборов и церквей. Оглянувшись назад, упираешься взглядом в громадину когда-то белоснежного храма a la byzantique. Многие французы начала ХХ века его невзлюбили, прозвали «взбитыми сливками» и ворчали: мол, на наши же деньги холм изуродовали. А мне он нравится, нарядный такой, видно отовсюду и издалека. Он первый приветствует тебя, когда подъезжаешь к Парижу с севера. Как и Эйфелева башня Sacre Cоeur – символ города. Магнитик или картинку с изображением храма можно купить тут же, не сходя с места, или чуть дальше в неисчислимых сувенирных магазинчиках на уличках, примыкающих к place Tertre, оккупированной сегодня бистро, ресторанами и ремесленными художниками, которые с разной степенью навязчивости предлагают сделать ваш карандашный портрет, вырезать из бумаги ваш профиль или купить картину маслом, акварель, эстамп.

На холм можно подняться разными путями: по длинной буржуазной улице Custine, с бульваров, населённых арабскими торговыми точками, или по очень живописным улочкам-переулочкам, не тронутым бульдозером османизма. Мне больше всего нравится маршрут по rue Lepic, стартующей за Moulin Rouge, которое из дешёвого кабаре для местной публики давно превратилось в туристическую приманку, где длинноногие худые девочки из Восточной Европы сменили плотных невысоких гризеток, уставших от швейного дела и ринувшихся на сцену в полуобнажённом виде задирать ноги и ставших бессмертными благодаря афишам Тулуз-Лотрека.

На rue Lepic я встретила одного из самых красивых мужчин Франции. В тот день я водила сына по живописным закоулкам Монмартра, рассказывая о былых заслугах холма Мучеников. Он и сегодня местами похож на колоритную деревушку, присоединённую к Парижу лишь в 1860 году. Трижды Монмартр брали приступом. Это сделал Генрих Наваррский, русские казаки и англичане. В 1871 году здесь родилась Коммуна, нанёсшая городу серьёзный материально-культурный ущерб и потопленная в крови.

Во второй половине XIX века деревенский холм из-за дешевизны жилья и обилия света облюбовали художники, среди которых были Жирико, Коро, Ренуар, Дега. В начале ХХ века их сменили фовисты, кубисты и прочие футуристы. Именно здесь Пикассо, вдохновившись работами соседа Брака, создал свой кубический манифест «Девушки Авиньона».

Поднимаясь по крутой улице Лепик, я душила ребёнка полезной и важной с моей точки зрения информацией, как вдруг моё внимание привлёк человек в чёрном, сидящий на каменном столбике у края тротуара. Я не могла оторвать взгляда от его стройной фигуры, удивительно красивого, спокойного, мужественного лица, обрамлённого густой копной вьющихся седых волос. Я его узнала, в нескольких шагах от меня, вот так запросто на камушке сидел самый благородный, самый отважный и, конечно, самый красивый актёр Франции. В волнении я сжала руку сына: «Это Жан Маре». «Фантомас!» – заголосил ребёнок на всю округу. Борясь с эмоциями, я вежливо поздоровалась с живой легендой французского кино, получив в ответ по-прежнему белозубую улыбку и слова: «Bonjour Madame». Подъехавшее такси спасло Жана Маре от душещипательного дифирамба, готового сорваться с моих губ. Через два года актёр ушёл из жизни, завещав всё своё немаленькое состояние созданной им театральной школе.

Другая знаменательная встреча с прекрасным произошла на левом берегу в районе Сен-Жермен-де-Пре, по которому бродят бессмертные души французских интеллектуалов и тени литературных героев, охраняемые Д’Артаньяном и тремя мушкетёрами. Итак, тёплым июньским вечером, вынырнув из метро, я радостно торопилась в гости, пробегая мимо бесконечных витрин антикварных бутиков и художественных галерей, которыми так гордится этот район.

Вчера ещё была работа, московская суета, борьба с бытом, а сегодня – несколько дней парижского безделья, встречи с друзьями, театр, кино, может быть, и заходы в магазинчики. В общем, я пребывала в самом радужном состоянии, пока не свернула на нужную мне rue Verneuil. Настроение тут же испортилось. Грязного вида клошар с длинными патлами жидких немытых волос, с распухшим от пьянства носом, громко харкая, оплёвывал тротуар. Таких мерзких алкоголиков даже на Родине надо ещё поискать, а тут на тебе – в престижном квартале на берегу Сены в двух шагах от светоча знаний университета Сорбонны стоит отвратительный бомж и на всё плюёт. Задыхаясь от возмущения, я изобразила презрительный взгляд и приготовила едкое французское замечание, но что-то меня удержало от его озвучивания. Первым «что-то» оказались модные ботинки бродяги, вторым – симпатичная собачонка, явно ему принадлежащая, судя по хозяйскому подзывательному посвистыванию между плевками, и третьим – смутное ощущение, что я где-то уже видела этого человека. Но где? Страшная догадка пронзила меня, не успев стереть с лица выражение высокомерного осуждения. Я не просто знала этого человека, я долгие годы любила его, восхищалась им. Невероятный случай дарил возможность поговорить, признаться в чувствах, но я так растерялась от неожиданного прозрения, что, не замедляя шага, теперь уже полная раскаяния и сожаления пронеслась мимо обаятельнейшего Жана Поля Бельмондо. От друзей я узнала, что актёр живёт в соседнем доме, что он частенько выводит четвероногого дружка на прогулку и сейчас снимается в новом фильме, где играет неудачника с внешностью сильно пьющего клошара. Очевидно, харкать и плеваться от него требовала новая роль в кино, потому что на сцене его Сирано де Бержерак ничего подобного не делал, демонстрировал хорошие манеры и, по словам моего друга Жана де Риго, отдавшего всю жизнь театру, был великолепен, переигрывая по всем статьям синематографического Депардьё в этой же роли. Увы, шедевр Ростана мне увидеть не удалось, но многие интересные постановки благодаря Жану посмотрела. Лет двадцать Жан жил в Канаде и США, организовывал гастроли известных трупп, знал всех в театральном мире, участвовал в разных культурных проектах, предпочтение отдавал опере, потому и придумал surtitrage – бегущую строку над сценой. Сегодня её используют все театры мира, а в середине 90-х годов прошлого века, когда Жан меня ей представил, она только начинала победное шествие.