Чтение онлайн

В любом откроешь месте

Его – и жалоб нет

И тягостных предвестий,

Наоборот, весну

Предчувствуя, кустарник

Не клонится ко сну

И бронзов, как пожарник.

А даже если снег

Посеребрил берёзы,

Не склонен человек

Себе позволить слёзы,

И траурный наряд

Пленительным для взгляда

Считает, снегу рад.

Так правильно. Так надо.

Какое счастье – Фет!

Евангелие наше

Среди несметных бед,

У радости на страже,

Вот кто христианин,

Притом что в атеизме

Замечен он один

В запуганной отчизне.

***

В стихах на грифельной доске

Зачем Державин отнял веру

В приют последний и химеру?

Сказал, что строим на песке?

Корону, царскую порфиру

Не жаль, но как решился он

Отдать трубу, а с нею лиру

И утопить в реке времён?

Зачем так сумрачно и грустно

И безнадёжно так, скажи?

А мне бессмертие искусства

Представить легче, чем души.

***

Дрова коловший с Ходасевичем

Сергей Иванович, поэту

Шутить над вами было незачем

Так зло, – скажу вам по секрету.

И вы вели себя достойнее,

Чем он, снежком стараясь тише

Скрипеть, и были зря расстроены:

Он тоже музыки не слышал!

Провинциальное, московское,

Чуть-чуть смешное ницшеанство,

А колка дров – занятье скользкое,

И дело любит постоянство.

Виолончели умозрительны,

Небесной арфы звуки тоже,

И если что роднит действительно

Людей, то общий труд, быть может.

Двадцатый год. Какие ангелы

Могли летать в московском небе?

Нет ни Юденича, ни Врангеля,

В дровах спасенье всё и в хлебе.

Сергей Иванович, прислушавшись,

«Мне не слыхать», –

ответил честно.

Как чудно это простодушие,

Смиренье истинно чудесно!

***

Всего чудесней и всего грустней

Знакомство с жизнью и прощанье с ней,

Наверное, знакомство тоже грустно,

Мы плохо помним чудо первых дней:

Звонил звонок в саду в романе Пруста

И гость входил, всех лучше и умней.

Но мальчика в такие вечера

Спать отправляли раньше, чем обычно,

И мать, как ни была она добра,

Не шла за ним, а плакать неприлично.

Зато в прощанье с жизнью, может быть,

Есть что-то, кроме горя и печали.

Любили мы, кого могли любить,

И кое-что о жизни мы узнали.

Таинственна и по утрам свежа!

Я на ухо шепну, пригнись поближе:

Не так она безумно хороша,

Но ласточкой купалась в ней душа,

А тот звонок в саду звонит всё тише.

***

Такие дымные, такие мглистые,

Мутно-белёсые и чёрно-серые,

Не то гранитные, не то кремнистые,

Как будто пропастями и пещерами

Они взлелеяны и небо заняли,

Хребтами горными могли быть, кручами,

Пугая осыпью, мерцая гранями,

Лишь по привычке мы зовём их тучами!

И этот горный край в равнинной местности

Внушить нам, кажется, готов стремление

К другой ментальности, другой словесности,

Другой судьбы желать, другого гения,

Другого прошлого, другой истории,

Быть может, Родоса, быть может, Самоса,

Как будто мало нам фантасмагории

Своей и эпоса, родного хаоса.

***

О, водить бы автобус из Гатчины в Вырицу,

Знать всех местных старух, стариков,

Тополь в этот маршрут ковыляющий вклинится,

Поднапрёт волчье лыко с боков,

И сирень, проводив шаркуна до околицы,

Передаст его ельнику – пусть

Тот за ним до оврага под Сиверской гонится,

Навевая дорожную грусть.

Есть такие работы, такие профессии –

Позавидуешь им, заглядясь

На избыток того, что зовётся поэзией,

Объезжающей лужи и грязь,

По пути подбирая и мать с первоклассником,

И торговку с заплечным мешком,

Неожиданно будничность делая праздником

И внушая смиренье тайком.

***

Не ест, не пьёт, не курит, не гуляет,

Не спит ночами Разум Мировой,