Чтение онлайн

Эту историю я как-то рассказал Гие Данелия много лет спустя, когда мы решили написать сценарий «Хаджи-Мурата». Мы посмеялись и забыли об этом случае.

Оказалось, ненадолго.

Расул, которого мы решили взять для защиты замысла консультантом, позвонил мне, когда я дописывал последнюю сцену, и спросил: «Слушай, а какой у сценария консепсий?» – «Что?» – «Концепция какая?» Я стал диктовать Расулу. Он перебил: «Медленно говори».

На следующий день в газете «Труд» появилась заметка о готовящемся фильме: «Сценарий написал народный поэт… Режиссёр Георгий Данелия… оператор Вадим Юсов…» Концепция фильма была изложена толково.

Расул отдыхал на даче Верховного Совета, куда пригласил нас с Данелия. Прежде чем я начал чтение сценария, Гия спросил: «И тебе не стыдно, Расул? Ты не сказал, что автор – Огнев!» Расул хитро посмотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого, и сказал: «Слушай, ты кого в ресторане знаешь в лицо? Апициантку. А шефа-повара кто знает?» Мы расхохотались.

Имя Расула ещё раз опередило меня, на этот раз вообще без его участия. Я ехал в Польшу. Андрей Вознесенский попросил меня выполнить одну деликатную просьбу: я должен был отвезти в Варшаву огромную корзину с землёй и сиренью. Она предназначалась красотке польке, с которой я его познакомил, а она возьми да влюбись в русского поэта по-настоящему. Андрей, насколько я понимал, был одновременно и польщён, и отягощён этим положением. Мы, читатели, тем не менее были одарены стихотворением «Сирень Москва–Варшава». Один я знаю, что это было за мучение – перетаскивать тяжеленную корзину из купе в умывальник, который в старых купе-люксах, как извест­но, был общим для двух купе, а потом, после того как таможенник уходил, вворачивать корзину на место.

В Варшаве я был исцелован за Вознесенского Алицией Л. Она плакала и смеялась от счастья. Петрусь Глебка и даже престарелый эстонский поэт Иоган­нес Семпер, с которыми мы ехали в Польшу, помогали мне стаскивать эту проклятую поэтическую ношу. Потом, зевая, вышел Расул с тяжелейшим чемоданом, в котором что-то булькало.

Но в очередной книге стихов Вознесенского мои заслуги сводника-носильщика были… переданы Расулу. Само стихотворение было посвящено Гамзатову, а имя его поминалось четырежды.

Так я ещё раз убедился в том, что поэтический вымысел сильнее: фактов, хотя наивные люди и считают, что факты – вещь упрямая…

Статья опубликована :

№29 (6331) (2011-07-20) 2

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 2 чел. 12345

Комментарии:

Клуб 12 стульев

Один день Николая Алексеевича

АКТУАЛКА «КЛУБА ДС»

Как уже писала «ЛГ», в литературно-художественном музее-усадьбе Н.А. Некрасова «Карабиха», что под Ярославлем, прошёл 44-й Всероссийский Некрасовский праздник поэзии, посвящённый 190-летию со дня рождения великого русского поэта.

В день открытия праздника наш автор Евгений Гусев, постояв некоторое время у памятника классику, написал репортаж с места событий.

Стоит бронзовый Николай Алексеевич Некрасов на берегу великой русской реки Волги и размышляет: «Кому на Руси жить хорошо?» Давно стоит поэт, объятый думой, но никак не находит решения своему во­просу.

А вот мимо проходят две симпатичные девушки, одна другой краше, с походкой и взором цариц.

«Господи, – думает Николай Алексеевич, – красота-то какая! Да были ли этакие в наше время? Кажись, и не было. Всё в длинных юбках, помню, а здесь… Что губки, что щёчки – горьмя горят! А ножки, ножки-то! Ах ты, Господи!..»

Между тем очаровательные создания останавливаются, достают из сумочек сигареты и закуривают. Одна говорит, с наслаждением заглатывая дым:

– К-а-а-йф! Вчера ништяк поторчали! По штуке с рыла, но балдёж, я те скажу, охренеть! Машка с Гариком – в отрубе, Зинка – в дупель, Геша – в мат! Короче – финиш!

– Зава-а-ал! – восхищённо подхватывает подруга, делая частые затяжки. – Ну я тащусь, в натуре! А шнурки-то где, слиняли, что ли?

– Да заколбасились куда-то!..

«Жаль, плохо по-русски говорят! – с сожалением подумал Николай Алексеевич. – Иноземки! Жаль!»

Неподалёку останавливается группа молодых людей. Высокий юноша с красивым лицом и благородными манерами говорит:

– Костыль, ты засёк, здесь две метлы ошивались? Надо бы снять! Классный пиломатериал!

– Утухни, Лимон! – доброжелательно отзывается второй, столь же интеллигентного вида молодой человек. – Закатай губу, это Лёхи Гнутого тёлки!

«И эти тоже не наши!» – поскучнел великий стихотворец.

Внезапно подходит мужчина в лёгком не по сезону пальто, останавливается перед Николаем Алексеевичем и буднично спрашивает, слегка покачиваясь:

– Стоишь?

Певец горя народного хотел уже было ответить: стою, мол, чего же не постоять, если поставили, но одинокий опередил:

– Ну и стой!

Сделав пару шагов в сторону, он вдруг остановился и вновь обратился к поэту:

– Не, я тебе сначала стих расскажу!

Он подошёл ближе, ступил на мраморные плиты, зачем-то снял шапку, бросил её оземь, растопырил руки и запричитал:

– О, Волга! Колыбель моя! Любил ли кто тебя, как я? Один по утренним зарям, когда ещё всё в мире спит, и алый блеск едва скользит по тёмно-голубым волнам…

Человек в демисезонном пальто внезапно горько заплакал, и Николай Алексеевич почувствовал к нему такую нежность, что уже готов был сойти с пьедестала, чтобы обнять и утешить гражданина.

– Я убегал к родной реке, спешил на помощь к рыбакам, катался с ними в челноке… и пузырёк держал в руке! – внезапно закончил прохожий словами, не имеющими ничего общего с теми, которые были рождены в душе поэта полтораста лет назад. Затем он поднял шапку, глотнул мутноватой жидкости из маленькой бутылочки и по-военному отдал Николаю Алексеевичу честь, сказав при этом:

– Хороший ты мужик, Коля! Хор-роший! Ты понял меня? Ну вот и стой! А мне надо… это… – мужчина не договорил, заёжился, засучил ногами и мелкой рысью скрылся за углом.

День клонился к закату.

Там, куда смотрел Николай Алексеевич, небо было тёмным, грозовым. Волга, словно несжатая полоска, отделяла его от огней большого города, шумного и суетливого. Поэт привычно сложил руки на груди, слегка отставил правую ногу и вдруг неожиданно для себя произнёс:

– Заколебали, блин!..