Чтение онлайн

Можно описывать события революционного десятилетия как противоборство культурных систем – разумеется, осознавая, что такая концепция не исчерпывает исторического смысла событий. Но всё-таки – как она выразительна!

Мы подбираемся к событиям трагической осени 1993года. И видим, что Ельцин совершает попытку «привлечь на свою сторону» инерционную силу культурной традиции. Несчастный Пётр Ильич Чайковский снова принимает участие в боевых действиях. Парламент уже в осаде. По улицам Москвы сквозит ветер гражданской войны. Писатель Леонид Зорин замечает существенное, но, увы, позабытое событие: «В то же время перебравшийся в Кремль президент экспроприировал у своих предшественников Чайковского, как отчасти и танки, сохранив в то же время метафорику «вхождения в цивилизованный мир». 26сентября Вашингтонский оркестр под руководством Ростроповича исполнил на Красной площади увертюру «1812год»… На самой главной русской площади американский оркестр во главе со всемирно знаменитым музыкантом, изгнанным из России советским режимом, играл классическую русскую музыку. Новая власть пыталась через голову коммунистических временщиков представить себя наследницей вековых традиций российской государственности».

Тот концерт на Красной площади действительно символизировал многое. Кульминацией увертюры «1812год», как известно, является мелодия «Боже, царя храни». Как и в России начала ХХ века, в ельцинской России сочетались экономический либерализм с поляризацией доходов – и державно-националистический гарнир, придававший во многом марионеточной власти фианитовый блеск латиноамериканских мундиров… Нужно учесть и роль Ростроповича – знаковой фигуры, великого музыканта, связавшего свою судьбу с судьбой новой России. Все эти идеологические фрагменты свидетельствуют о том, что из тумана начала 90-х могла вырасти жизнеспособная культурная система, альтернативная советской. Раз такая система не состоялась, значит, тому было немало социальных и культурных причин.

Революции прошлых времён, как правило, безжалостно сметая прежнюю элиту, выдвигали молодое талантливое поколение, и это давало импульс развитию литературы, искусств – от изящных до воинских. А ельцинская революция упраздняла культуру. По большому счёту новая политическая элита, лишённая сантиментов благодарности, не подмогла даже классической либеральной интеллигенции.

Современные молодые люди, неравнодушные к политике и истории, хорошо знают о «Письме 42-х» – благо в Интернете найти ту филиппику из «Известий» 1993года можно за полминуты. Но у них может сложиться впечатление, что к расправе над оппозицией призывали некие властители дум. Но тогда, осенью 1993-го, у писателей (и у тех, кто подписал незабываемое воззвание, и у тех, кому оно грозило сумой да тюрьмой), увы, не было ни настоящего влияния, ни авторитета в обществе, к которому мы попривыкли за два века литературоцентризма. Ещё раньше они утратили аудиторию. Властителем дум были тогда Лёня Голубков да ещё, пожалуй, «новый русский» из анекдота и из первых гламурных телепередач коммерческого телевидения. Голубков стал для нашей августовской революции и Бонапартом, и Маяковским, и Эйзенштейном, настоящие полководцы, поэты и кинематографисты недотягивали.

Следующим значимым этапом становления несостоявшейся новой российской государственности Леонид Зорин считает праздник 850-летия Москвы, проведённый с «новорижским» размахом в 1997 году. Он пишет: «В полной мере метафорика примирения была реализована в рамках… идеологической модели, наиболее зримым и наглядным выражением которой стали торжества, устроенные 5–7сентября 1997года по случаю 850-летия Москвы».

Нужно добавить, что торжества эти готовились в течение нескольких лет, когда информационная подготовка к юбилею Москвы шла на всех уровнях, а центр города – Манежная площадь – превратился в мрачный котлован, напоминавший всем о центральном объекте будущего праздника. «В сценарии московского юбилея трагическая история России неожиданно предстала как бесконечная и бесконфликтная череда золотых веков. Московский мэр явился на праздник в костюме древнерусского князя. Портрет доброго царя Ивана Грозного был спроецирован на стену МГУ в лазерном шоу французского композитора Жарра».

И – вывод: «Новая весть, объявленная московским праздником, состояла в том, что Россия вступила в общество потребления, и это национальное, державное, православное общество потребления, освящённое историей страны и её религией. В дни торжеств у многих наблюдателей, включая автора этих строк, складывалось впечатление, что заветная идея, призванная объединить нацию, наконец найдена. Будущая Россия виделась тогда страной неофеодального консьюмеризма, управляемой союзом удельных князей во главе с московским князем, играющим роль первого среди равных. Однако и эта идеологическая модель, и её творцы потерпели сокрушительное поражение. Августовский кризис 1998года, войны на Балканах и на Кавказе вновь востребовали метафоры сильной руки, территориальной целостности и властной вертикали».

Думается, дело ещё и в том, что благополучие и согласие, которыми был напитан праздник 1997года, были избыточно бутафорскими, фиктивными. «Пир во время чумы» – такой эпиграф пристегнул народ к карнавалу. И ещё: создатели многочисленных шоу, театральных обозрений и песен, вошедших в программу праздника, не проявили ощутимого таланта и трудолюбия. Спортивные комментаторы любят повторять афоризм известного советского футбольного тренера Бориса Аркадьева: «Что такое отечественный футбол? Это – футбол изо всех сил». Творцы праздника Москвы потрудились вполсилы, получили недурственные гонорары – и навсегда выпали из народной памяти.

Заслуживающих внимание посланий «от сердца к сердцу» на деньги мэрии создано не было. Получился именно праздник феодалов, лишённый идеи уважения к народу и труду. Бесстыжий праздник. А мы всё-таки привыкли если не к шедеврам, то к недурственной музыке, литературе, архитектуре, без чего любое благополучие воспринимается выморочным, ложным. Не превратились мы за пять-шесть лет в периферийный улыбчивый народ… А в 1998-м и впрямь в одночасье вся риторика «молодых реформаторов», обещавших возрождение России под пёстрыми флагами либерализма, превратилась в разбитое корыто… И уже не только консерваторы, но и преобладающая часть общества осознала, что России необходимы движения в сторону огосударствления и коллективизма. Разумеется, интенсивность такого движения – величина непостоянная, и на этот счёт всегда будут разные мнения. Но после 1998года идея всеобщего согласия на почве феодальных развлечений, полных прилавков и расправы над памятниками Ленину из проблематичной превратилась в невозможную.

Август 1991-го так и просился в государствообразующий миф. Чем не Энеида? «Когда за призраком свободы нас Брут отчаянный водил»… Я тоже прельстился августовской исторической симфонией. Каюсь. У тех событий была эпическая фактура – зрелищная, вроде бы не оторванная от реальности. Триколор, который легко перепутать с флагами десятка стран, конечно, слабоват против красного знамени. Но – разбитый троллейбус, баррикады, Ельцин, выступающий с танка, стихия многотысячных митингов. Разве этого мало? Сразу вспоминается: залп «Авроры», взятие Зимнего, петроградская ночь… Похоже!

Но у августа не нашлось своего Эйзенштейна. Как не нашлось Маяковского, Джона Рида, Троцкого, Сталина, Ромма, которые в своих интерпретациях придали Октябрю силу художественного образа, превратили его в эпос. На победном белодомовском митинге августа читал стихи Евтушенко («Просыпается совесть у танков…»), выступал Никита Михалков. Немного позже Евтушенко опубликует очерк «Носки для президента России», в котором набросал контуры будущего (но так и не состоявшегося) мифа о победном августе. Но…

Уже первая годовщина августовских событий выглядела сиротливо. Государственным праздником стал невыразительный День независимости 12июня, а фактура августа пропала попусту. Пожалуй, именно в первую годовщину августа предопределилась периферийная роль демократических 90-х в истории русской цивилизации.

Я пристрастный оценщик, для меня в любую эпоху главное – состояние массового просвещения и независимость державы, которую обеспечивают армия и военная индустрия. Для кого-то важнее свобода слова, открытые границы, право на индивидуализм, толерантное отношение к сексуальным меньшинствам… Это двадцатилетие, кажется, оставило меня внакладе, но… Сверим часы через двадцать лет.

Статья опубликована :

№32-33 (6334) (2011-08-10) 5

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 4,7 Проголосовало: 11 чел. 12345

Комментарии: 10.08.2011 14:34:56 - Борис Иванович Сотников пишет:

Грустно, девицы!

Да, дела у нас плоховаты. Мы уже расписываемся в неспособности к управлению страной. Сегодня сбылась наша мечта: стоимость нефти более 100 долларов, а мы снова объявили, что залезаем в долги. Что это? Показатель развала управления экономикой? А что будет, если эта цена снизится? За счет чего будем отдавать долги? Или с помощью волшебной палочки сам собой восстановится промышленный потенциал страны?