Чтение онлайн

Вся политика Гитлера была направлена на уничтожение всего русского, советского. На совещании в Берлине в марте 1941 года фюрер заявил, что в первые же месяцы войны население таких крупных городов, как Москва и Ленинград, должно быть уничтожено полностью (другие приметные города также входили в этот список). Иначе, заявил Гитлер, зимой эти города не прокормить.

Неплохо, чтобы этот страшный факт не сбрасывали со счетов и держали у себя в уме разные теледеятели, снимающие ныне передачи «про войну» и всё время старающиеся усадить Сталина на одну скамеечку с Гитлером.

Как гитлеровцы относились в своих концлагерях к нашим людям – об этом речь ещё пойдёт.

Когда наступил победный сорок пятый, то пленных немцев в наших лагерях собаками не травили, и опыты над ними не производили, и скальпы с них не снимали, чтобы сделать жидковолосый паричок для какой-нибудь дамочки, – для пленных немцев и полевые кухни, если прибывала колонна новеньких, разворачивали, и медсанбаты заставляли раскинуть свои палатки, когда оказывалось слишком много больных. Более того – немцам оставили в плену их ордена, и желающие всегда могли покрасоваться… Более того, после поражения под Сталинградом немцы вели даже переговоры о том, чтобы генералам и офицерам оставить кортики. Но этот вариант не прошёл.

Кстати, для сравнения генерал Михальчев привёл такую цифру: из французских военнослужащих, взятых в плен в 1940 году, домой в сорок пятом не вернулись только 2,6 процента… 2,6 процента – это обычная естественная убыль. Даже меньше. Остальные остались живы. Для разных наций был разный плен. Для наших – самый страшный, гибельный.

В России почти нет семей, домов, которые так или иначе не были связаны с войной, с боевым прошлым страны, с Победой, как нет семей, где бы не было погибших, изувеченных, пропавших без вести. И конечно же, во многих домах у нас знают, что такое рабский труд, подневольная каторга на чужой земле в годы Великой Отечественной.

Только из сёл и городов, попавших в оккупированную зону, в неволю угодило почти пять миллионов человек – они стали «остарбайтерами». После войны они также были отправлены в лагеря, уже в наши – их объявили «коллаборатерами». Предателями, иначе говоря… Хуже доли для человека не придумаешь.

И всё-таки были доли хуже.

Сразу же после войны в Германии – в нашей зоне – служил советский офицер-картограф капитан (а потом майор) Марк Митников. Сын его Анатолий Маркович недавно издал в Москве дневники отца, где подробно описана Германия послевоенной поры, её нравы, порядки, то, как общались завоеватели и завоёванные. Дневники эти называются «Германия, середина XX века. Записки советского офицера».

В один из дней капитан Митников отправился в служебную командировку из своей части в знаменитый Веймар; уже в Веймаре он попросил таксиста отвезти в Бухенвальд, находившийся неподалёку.

Таксист хотя и неохотно, но согласился. «Бухенвальд, – как написал Митников, – представлял из себя «груды развороченной арматуры, воронки и ямы, курганы грязно-жёлтой глины. Поросшие густым бурьяном фундаменты каких-то зданий…» Около одного из таких развороченных зданий капитан нашёл «хранителя» разбитого концлагеря Карла Штрауба, бывшего узника Бухенвальда, просидевшего здесь семь лет.

Штрауб сказал много хороших слов о русских, поведал и о том, как русские готовили в Бухенвальде восстание, – если бы не они, погибших в лагере было бы гораздо больше. Митников спросил у него: знали ли о существовании концлагеря местные жители?

Штрауб подтвердил: знали. «Но вряд ли нашёлся хотя бы один в то время, чтобы говорить о лагере даже с закадычным другом. Система взаимной слежки и доносов так была распространена, что никому не хотелось попасть в число подозреваемых, а затем самому угодить за решётку».

Когда осматривали лагерь, Штрауб показал советскому офицеру остатки стены с выбоинами. Оказывается, немцы ставили к этой стенке заключённых, связанных верёвкой, затем практиковались в стрельбе по ним с близкого расстояния. Причём, как отметил сам Митников, «задача заключалась в том, чтобы не убить, а только ранить человека в руку, ногу или в другую часть тела и проверить на нём отравляющее действие веществ, находящихся в пуле… Специалисты следили за поведением и агонией раненых…»

Да-а, если вести речь о плене, то сам такой факт – один только факт – действует на человека в несколько сот раз сильнее, чем фотографии, которые есть на выставке. Где наши пленные под присмотром вооружённых солдат рейха ремонтируют какую-то немецкую дорогу, едят помои из грязного бака или наши остарбайтеры отдыхают в одном из залов музея, куда их поместили, как в обустроенное общежитие…

Штрауб показал капитану Митникову большое отверстие, из которого вниз, в подвал, спускался бетонный лоток. К лотку подъезжала машина с людьми (нашими людьми, советскими), из кузова их спускали по лотку вниз, в подвал… В подвале их встречала пара дюжих эсэсовцев и била молотками по затылкам – глушила, как животных. Потерявших сознание людей подвешивали на крючья и, пока они были ещё живые, начинали разделывать ножами. Делали это люди в белых халатах – они вспарывали животы, потрошили, брали органы для опытов (пересадки, столь модные ныне, тогда ещё, насколько я знаю, не практиковались); изъяв всё полезное по части медицины и науки, сбривали с жертв волосы – набивали ими матрасы, выламывали золотые зубы (золото шло в переплавку и на изящные изделия для модных берлинских дамочек), сдирали кожу, из которой шили, как считали сами гестаповцы, великолепные абажуры, причём очень ценилась кожа с татуировкой.

То, что оставалось от человека, который ещё двадцать минут назад был живым, на тележке увозили в печь крематория. Крематорий находился рядом, за забором – рукой подать, и являлся частью технологического цикла.

Штрауб показал советскому капитану и внутренность бараков. В частности, показал камеры с крохотными зарешеченными оконцами, притиснутыми к самому потолку, впритык – внизу же в этих камерах, у нар, были установлены мощные чугунные батареи отопления.

Неужели начальство позаботилось о заключённых на случай резких зимних перепадов и сибирских холодов?

Как бы не так. Батареи включались только летом, в лютую жару, когда нечем было дышать, и включались на полную мощность. «Специалисты» наблюдали за людьми, находящимися в камере: как они себя ведут, что происходит с ними в этих условиях… Может, теряют сознание, может, сходят с ума, может, просто лезут на стенку, может, происходит что-то ещё?.. Наблюдали за ними сутки, двое суток, трое, пять, неделю, две недели… Пока люди не погибали.

И всё это происходило рядом со знаменитым тихим Веймаром, в котором в своё время жил Гёте… Кстати, одним из первых приказов русского военного коменданта Веймара было распоряжение восстановить дом Гёте, в который попала английская бомба и часть дома была разрушена.

К слову, здесь, в лагере Бухенвальд, на пороге так называемой конторы, был убит и Эрнст Тельман, обладавший в Германии огромным авторитетом (куда большим, чем у Гитлера): гестаповцы просто-напросто выстрелили ему из пистолета в затылок и всё постарались свалить на англичан: Тельман, дескать, попал под английскую бомбу.

Англичане же, когда им сообщили об этом, дали исчерпывающую справку: в день гибели Тельмана авиация королевства налётов на Германию не производила…

В общем, куда ни кинь взгляд – действительность куда страшнее всех документов и фотоматериалов, независимо от того, где они находятся, на выставке или в хранилище, и мы, к сожалению, ещё очень многого не знаем. Выставка «Принудительный труд» – первая ласточка в стирании белых пятен, неведомых нам. Хотя название её, если сравнить с реалиями, звучит слишком мягко.