Чтение онлайн

– Всё ли из написанного напечатано? Или в вашем личном «портфеле» лежит увесистая стопка рукописей?

– Жаловаться грех, практически всё, что я пишу, публикуется в литературных журналах. Но книги выходят нечасто. Хотелось бы увидеть книжное издание романа «Стражник», опубликованного в 2008году в журнале «Урал», издать новую книгу рассказов и повестей (предыдущая под названием «Год петуха» вышла пять лет назад). Ещё хочется, чтобы счастливая издательская судьба оказалась у последнего законченного романа «Смешанный brak». Он принят к публикации в журнале «Дружба народов», но своего издателя пока не нашёл.

Беседовала Елена ЕЛАГИНА

Статья опубликована :

№35 (6336) (2011-09-07) 2

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 0,0 Проголосовало: 0 чел. 12345

Комментарии:

Портфель "ЛГ"

Записка из мёртвого дома

Глава из романа «Смешанный brak»

Владимир ШПАКОВ

Вера получает аккуратно заклеенный конверт раз в две недели, бывает, и чаще. Вот и сегодня в почтовом ящике что-то белеет, значит, надо вынимать. Или не надо? Она долго стоит перед тронутой ржавчиной стальной конструкцией, разбитой на ячейки, и перебирает в кармане ключи. Внизу лязгает подъездная дверь, Вера вздрагивает и торопливо суёт ключ в одну из ячеек. Чёрт, заело! Когда же заменят эти ящики?! Она с раздражением рвёт на себя металлическую дверцу, и та вываливается вместе с замком.

Всходя по лестнице, она с бессильной ненавистью сжимает в руке конверт. Разорвать? Так уже рвала, и что толку? Конверты приходили со зловещей какой-то регулярностью, как повестки из карательных органов. Перед дверью она суёт конверт в карман и вставляет ключ в замочную скважину. Если и этот замок заест (а его иногда заедает), она точно опустится на грязный бетонный пол и зарыдает. К счастью, замок щёлкает, и она вваливается в холодную темноту квартиры.

Она не сразу включает свет, честно говоря, его и включать-то не хочется. В полутьме эта хавира ещё похожа на место для жизни, при включённом же (а также при дневном) освещении убожество лезет изо всех дыр. Наконец, рука тянется к выключателю, другой рукой она вынимает конверт. Чем раньше, тем лучше, всё равно ничего нового там не будет.

В записках вообще не было ничего, что могло бы напугать стороннего читателя, так, банальные бытовые просьбы, изложенные бесстрастным тоном. Иногда тон делался обиженным, порой даже прокурорским, мол, почему не приходишь? Не отвечаешь? Почему забыла обо мне?! Но если бы сторонний читатель узнал, кто пишет эти записки, его хватила бы кондрашка. Наверное, он с отвращением отбросил бы конверт, не читая; а если бы всё-таки прочёл, негодованию не было бы предела. Да как она смеет, сука?! Как у неё рука поднимается что-то просить, ей же впору найти крюк на стене, накинуть верёвку и сунуть голову в петлю! А что? Были такие, что сами с удовольствием накинули бы, дай только волю. На части бы распилили, ага, четвертовали бы без малейших угрызений совести. Да и Вера когда-то была переполнена похожими чувствами; и сейчас чувства никуда не делись, сидят внутри, готовые выползти наружу при малейшем поводе…

Итак, что же там? Оторвав край конверта, она вынимает записку и, прежде чем прочесть, принюхивается. Так и есть: аромат «Шанель» – эти духи были принесены ею три месяца назад. Надо же, какая экономная: половину крошечного пузырька на столько времени растянула! Она вообще стала там такой рациональной и педантичной, что диву даёшься! Вот и в записке всё поименовано по пунктам:

1. Нужна зубная паста с мятным вкусом. Не перепутай: с мятным, другой вкус вызывает у меня тошноту.

2. Принеси вязаные домашние тапки с кошачьими мордочками. Здесь постоянно дуют сквозняки, и в обычных тапках холодно.

3. Захвати байковый халат – по той же причине, не хочу мёрзнуть.

4. Из еды купи питьевой йогурт и банку консервированных ананасов, нарезанных кольцами. Обрати внимание: КОЛЬЦАМИ, а не кусочками, у тех совсем другой вкус.

5. Журнал Cosmopoliten оказался неинтересным. Принеси не столь гламурное чтиво, хотелось бы прочитать что-то о проблемах современной семьи.

Ну и так далее, всего пятнадцать пунктов. Почему от всех этих безобидных реестров веет жутью? Потому что надо писать о другом, надо с первой до последней строчки выть, рвать на себе волосы, а не просить «прочитать что-то о проблемах современной семьи»! Б... У тебя была самая современная семья, современнее не бывает, и что в итоге?!

Отложив конверт, она вынимает из сумочки сигареты, прикуривает дрожащими руками и после нескольких глубоких затяжек продолжает чтение. Ещё требуют полотенце, телепрограмму на неделю, три упаковки женских прокладок, блок сигарет, чёрта лысого, а в конце, как всегда, ставит полное имя: Любовь. Имя звучит издевательски, какой-то гомерической насмешкой звучит, хорошо ещё, не приписывает, как раньше: «твоя сестра». Может, забывает, а может, уже не считает нужным лишний раз напоминать, мол, ты – моя ближайшая родственница, значит, обязана ухаживать за мной и таскать всё это дерьмо, включая телепрограмму.

А ведь Вера могла бы напрочь порвать с этой жутью, одним махом разрезав кровавую пуповину, что связывала их многие годы. Она, собственно, и разрезала, когда съехала с прежнего адреса, спешно обменяв жильё в Замоскворечье на хавиру в Царицыно. Странная была операция, любой из знакомых сказал бы: ты – дура, если решилась на столь неравноценный обмен! То есть сказал бы, если б знал, но, по счастью, никто этого не знает. Она просто сбежала куда подальше, ей хотелось затеряться, зарыться в песок, замуроваться в асфальт, в бетон, лечь на дно, как подводная лодка, и лежать в режиме полного молчания. Ни знакомым, ни соседям, ни товарищам по работе (с которой она быстро уволилась) Вера не сказала ни слова, просто исчезла в одном месте и возникла в другом. Она даже причёску изменила и цвет волос – вместо легкомысленной длинноволосой блондинки в Царицыно появилась короткостриженая брюнетка в чёрной кожаной куртке, в чёрных джинсах и в чёрных очках. А что? Траурный облик вполне соответствовал положению беглянки, ну и, понятно, маскировал. Бывшие знакомые, как правило, её не узнавали; от тех же, кто окликал, она отворачивалась: мол, я – не я и хата не моя.

Это была свобода, живительный глоток воздуха, которым не дышала с момента смерти матери. До этого она ещё как-то умудрялась дышать, ходить на работу, выносить взгляды соседей, наверное, чувствовала защиту матери, но уже на девятый день почувствовала вокруг пугающую пустоту. Если на похороны народ ещё пришёл, были и родственники, и соседи, то на девять дней не пришёл НИКТО. Мол, долг вежливости отдан, теперь варись в своём соку. И тогда стало страшно. Она сидела среди наготовленных салатов, кутьи, блинов, раскрытых бутылок водки, и в неё вползал космический какой-то страх. Казалось, её отправили в одиночный полёт на Луну, точнее, на Марс или Нептун – куда-то в холодную бездну. Всё население Земли осталось в своей колыбели, она же летела в чёрной пустоте, удаляясь от людей всё дальше, дальше…

Она жутко напилась, можно сказать, надралась. Сидела перед портретом матери, хлопала рюмку за рюмкой, закусывая вначале кутьёй, затем вообще не закусывая. Когда же прошёл похмельный синдром, начался ад. Если раньше её прикрывала мать, то теперь оголились и тылы, и фланги, любой мог нанести удар в незащищённое место. Чтобы избежать ударов, она выработала особый режим, исключающий прямые столкновения с людьми. Перед тем, как выйти на улицу, вначале выглядывала с балкона: не сидит ли кто на скамейке у подъезда? Потом озирала в глазок лестничную площадку, прислушивалась, не хлопает ли дверь лифта, лишь затем выскакивала на улицу с надвинутой на глаза кепкой и поднятым воротником. На работе – никаких междусобойчиков и задержек: от звонка до звонка, хорошо ещё, стол за шкафом, в уединённом месте. А чтобы не слушать пересудов – наушники в уши, и прощайте, слухи-сплетни! Обычно она включала колыбельную Брамса, раз по десять слушала, ну очень успокаивало. В магазины же ходила только круглосуточные, что ночью работают. Пару раз к ней приставали подозрительные личности, однажды пытались отнять деньги, но лучше трястись от страха, шагая по ночным переулкам, чем проходить к подъезду под перекрёстными взглядами соседей.