Чтение онлайн

Трагифарс "Король умирает" - это, как всегда бывает у Ионеско, экзистенциальное философствование на сцене, но решённое в духе Занусси, оно сделалось максимально сосредоточенным, лишившись горькой насмешливости француза. Сам Ионеско, утверждающий, что правда вымысла выше реальности, этот законченный формалист, разрушающий язык не только в лингвистическом, но и в художественном смысле этого слова, признавал свою позднюю пьесу в достаточной степени литературной. Больше не слышны со сцены многократные повторения и перечисления, девальвирующие слово, каламбуры, заставляющие зрителя порой волей-неволей прыснуть смехом, несмотря на трагичность происходящего. Увидевшая свет в феврале 1963года пьеса сильно преобразилась в прочтении Занусси: во многом потеряна абсурдистская направленность как благодаря сокращению изначального текста, так и трактовке сценографии и костюмов, приближающей действие к нашей собственной повседневности. Кшиштоф Занусси оживляет Беранже, переодевая короля из красной мантии в современный деловой костюм, а вместо скипетра вручая ему мобильный телефон. Готический тронный зал заменяет подобие офиса. Здесь нет жанровой чистоты. Болезненно-нервозный "антитеатр" берёт себя в руки, укрощая свой порыв всё свести к пароксизму. Гротескная, почти карикатурная игра актёров заменяется глубоким драматизмом, вместо отстранения - вживание в образ, так смущавшее Ионеско. Исполняющий главную роль Валерий Золотухин признаётся, что ныряет в глубины, от которых самому страшно становится, каждый раз умирает на сцене сам за себя: ведь зритель-то пришёл посмотреть не на короля, а на Золотухина. И при всём этом трагический каркас пьесы остаётся, "онормаливаясь", так что страх смерти, пронизывающий всё существование героев, выходит из своей сказочности и нелепости прямо в зрительный зал, обретая плоть и кровь в неожиданно камерных монологах.

Казалось, что и сам Ионеско на этот раз прямолинейно воспринял поднятый вопрос, и сквозной персонаж Беранже, появлявшийся прежде в "Бескорыстном убийце", "Носороге" и "Воздушном пешеходе" как маленький, рассеянный, безвластный порой даже над своими настроениями человечек, теперь предстаёт уже совершенно лишённым комизма героем. Беранже I - устроитель государства, серьёзный деловой человек. В его руках находилась власть над народом, землёй, солнцем и стихиями, он был абсолютно уверен в себе, но и этот сильный правитель сталкивается с непреодолимым препятствием - смертью.

Собственно, эта тема и стала предметом полуторачасовой медитации героев на полупустой сцене Таганки. Из фатального несовпадения собственной королевской воли с мировой рождается трагический абсурд, вылившийся в размышления вслух. Брошенное в чужой и неприветливый мир сознание Беранже никак не может смириться с иррациональностью происходящего, бессмысленностью жизни, бесцельностью смерти. "О-о-о, зачем я родился, если родился не навсегда? Проклятые родители! Какая глупая, подлая шутка!" - вырывается у измученного короля. Экзистенциальные вопрошания ставят в тупик не только Беранже, но и зрителя. Из черноты с оттеняющим молчанием вдруг прямо в лоб произносятся отчаянные гипнотизирующие монологи короля. С последней надеждой он ищет спасения у своего народа, вглядываясь в нас с края сцены. Единственное звериное желание - желание жить, хотя бы даже с зубной болью, заставляет могущественного правителя унизиться и снизойти до толпы, ниже толпы. Но мольбы лишь отскакивают многократным эхом от холодных стен и столь же беспомощного зрителя.

Герой будто по нелепой ошибке помещён в свои обстоятельства: абсурдным кажется и его появление, и необходимость исчезнуть. Несмотря на неумолимость времени и понукаемой им судьбы, оно пусто и бессмысленно. Так что отношения символических пространства и времени в спектакле непропорциональны. Пространство хищно, оно захватывает персонажей, не отпуская короля, не позволяя решиться на фатальный выход. Пространство расширяется: от тела короля, сковавшего собственную экзистенцию, к его тронному залу со сдавливающими бетонными стенами и сужающейся перспективой, гибнущему государству к мировой материи как таковой. Чтобы выйти отсюда, нужно отрешиться от своего тела по частям. Даже жарк[?]е "не рекомендовано для здоровья умирающих", чтобы не возобновлять чувственную связь с предметным миром, окружающим обречённого короля.

И если пространство постоянно напоминает о своём существовании, вбирая в себя жизнь пятерых героев, присутствие времени за почти полным отсутствием действия, напротив, делается незримым. Мысли о смерти почти неподвижны на фоне смертельной тишины: музыкальный комментарий заменяет работа света. Наставляющая короля властная и настойчивая Маргарита (Любовь Селютина) - персонаж статичный, жестикуляция её сдержанна в противоположность, кстати, к взывающей к жизни Марии (Ирина Линдт), которая, развевая подолом своего роскошного кроваво-красного платья, мечется в отчаянных порывах по сцене. Всё движение жизни сведено к умиранию. Всё символическое время спектакля обращается в мифическое безначальное и бесконечное ожидание, оттягивание эсхатологического момента. Здесь не работает софизм "Пока мы есть, смерти нет, а когда есть смерть - нет нас". Королевство живёт в постоянном ожидании, присутствии смерти. Когда всему уготован один финал, поступки лишены логики и смысла, всё ненормальное давно стало нормальным, равно как и наоборот. Неважно, когда наступит конец: через сорок-пятьдесят лет, через триста лет или в конце спектакля, потому что время подвижно, оно растягивается и сжимается, так как не имеет смысла: "Пять минут назад я родился, три минуты назад - женился", - рассуждает герой Золотухина. Время неизбежно, тоталитарно и деструктивно. Его власть сильнее человека, сильнее его воли и представления, сильнее даже короля. Единственное, что дозволено человеку, - умереть достойно: от смерти, а не от страха.

Когда нам не оставили ни выбора, ни конкретного рецепта, остаётся лишь рассуждать, как всё-таки хороша злодейка жизнь, и спорить о вечных вопросах. Быть может, в этом споре что-то да родится, по крайней мере каждый зритель уйдёт из зала обременённым собственными рассуждениями о своём короле.

Анна ЧУЖКОВА

О пользе бесполезного

ВЫСТАВКА

В выставочном зале "Ходынка" прошла выставка работ художника Михаила Горлова - художника, работающего в нелёгком жанре книжной и журнальной графики.

Мы стали мудрее. Мы уже знаем, что в нашем мире борьба за свободу приводит к рабству, что благими намерениями вымощена дорога в ад, что камень, отброшенный строителями, оказывается краеугольным, что последние становятся первыми, а первые - последними, что мудрость мира есть безумие пред Господом, что сохраняющий душу свою теряет её[?] и что наибольшую пользу миру приносит бесполезное. Так устроен наш мир, что иначе и не могут до времени строиться взаимоотношения духа и плоти, Бога и Кесаря. С тех пор, как искусство выделилось в отдельную самостоятельную область человеческой деятельности, в списке бесполезного оно занимает первое место. Искусство, знающее свои истоки и конечные цели, бесполезно для мира по самой своей природе. Что есть искусство как не свидетельство о возможности другого мира с его небесными красками, о чуде преображения, о живом присутствии Творца, орудием которого служит настоящий художник? И что может быть, чем искусство, устроенное по законам духа, бесполезнее миру, устроенному по законам плоти? В обезбоженном, десакрализованном современном мире только искусство ещё способно напомнить людям о существовании Иного, и это именно то, что так раздражает мелких бесов современной культуры. Поэтому судьба настоящего искусства в нашем мире - оставаться в забвении, быть брошенным, быть бесполезным. И слава Богу. Наконец-то пристальный взгляд социума не следит за каждым движением художника, наконец-то от искусства отхлынут те, кто пришёл в него за нравоучением, кто хотел пользы миру, кто хотел всего того, что искусство дать неспособно. Наконец-то в тиши и спокойствии можно не спеша отделить зёрна от плевел. И когда мы будем сомневаться в том или ином случае, мы будем спрашивать себя: "А достаточно ли это бесполезно?"

Александр ЦАРИКАЕВ

Поэт от земли и небес

ЭПИТАФИЯ

Я попросил Тонино показать его рабочий кабинет. Он сказал:

– Хорошо.

Он иногда вставлял в свою речь русские слова, но обычно с осторожностью, как человек, который знает цену слову и стесняется говорить на неродном языке, понимая, что какие-то шероховатости всегда неизбежны. А тут я ещё заметил ироничную улыбку в его глазах. Вскоре я понял её причину.

Мы стали подниматься вместе с ним и Галиной Илларионовой по узенькой лестнице на второй этаж его дома в Пеннабилли, где они жили с женой Лорой. На стенах висели картины небольшого размера - и его собственные, и подаренные ему, а также фотографии. Среди них фотография Параджанова с его дарственной надписью.

Мы попали в маленькую комнату: письменный стол у окна, стул, по бокам книжные шкафы. Оказалось, это и есть его любимый "рабочий кабинет". Не знаю, не измерял, но площадь его наверняка была не больше десяти квадратных метров.

– Вот здесь я и люблю работать, - перевела его слова Галина.
– Видишь, какой красивый вид из окна.

Вид был очень красивый: роскошная зелёная долина, изумительные очертания холмов вдалеке, лёгкая дымка, бездонное небо.

– А почему такой маленький?

– Тут была одна комната, побольше. Но я попросил сделать перегородку. Не люблю работать в большом пространстве. Мысли куда-то улетают. А потом ищи их, - ответил Тонино и погладил поднявшегося вслед за хозяином любимого пса по имени Баб[?] (подарок Антониони).

– Ну вот, - продолжил он.
– Теперь можете посмотреть дом, сад, Галя и Лора всё покажут. А я поработаю. Перерыв мой закончился.

Спустившись с нами в сад, он направился в мастерскую, просторный, с картинной галереей дом по соседству. Там его ждал какой-то художник - Тонино терпеть не мог простоя в работе и пустопорожних разговоров. Ему на тот момент было 86, и, как сказала Лора, он "держит счёт каждой минуте".

Мы прогуливались по усадьбе, а рядом всё равно был Тонино. Он был тут во всём. Особо меня поразил в его знаменитом "Саду забытых фруктов" памятник Феллини и Мазине. Как его назовёшь памятником? Это небольшой высоты два цветка из бронзы на круглом плоском каменном постаменте. Когда поднимается солнце, отражения цветков начинают сходиться, пока не сливаются в поцелуе. А потом расходятся - до следующего восхода солнца. В отражениях цветков легко угадываются профили Мазины и Феллини. Тут были поэзия, красота, философия. Не знаю, кто бы ещё мог придумать подобное. Как и фонтан, который я видел в маленьком приморском городке. Фонтан называется ковёр-самолёт: мозаичный, кажется, гонимый ветром, гуттаперчевый ковёр словно парит над землёй, одаривая её струями стекающей воды. Это тоже он придумал. Как и ещё много других фонтанов, которые теперь радуют людей. Как и картину "Усатый ангел" в церковке Пеннабилли. Как и удивительный лозунг "Нефть Италии - это её красота". Чего он только не напридумывал! Его одарили в 2004-м титулом лучшего сценариста Европы. Но всякие титулы - это что-то, к нему никак не относящееся. Да и они ему были не особо нужны. Ему и так жилось в радость, хотя и мудрость его была бездонна.