Чтение онлайн

ЯЗЫКОЗНАНИЕ

Евгений Водолазкин. Ин[?]струмент языка. Олю[?]дях и словах .
– М.: Астрель, 2012.
– 349с.
– 3000экз.

Неоднородная книга учёного-филолога начинается с анекдотов о буднях Пушкинского Дома и продолжается воспоминаниями о коллегах и родственниках автора. Наиболее интересны воспоминания о Дмитрии Сергеевиче Лихачёве. "Он создавал атмосферу храма, и сами собой обозначались вещи, которые в храме делать неприлично. Их и не делали". Дойдя до третьей части книги, читатель поймёт, какая в этих словах звучит тоска по высокому авторитету Лихачёва - защитника русского языка. Вопреки мнению некоторых либеральных (активно продвигаемых) лингвистов, Водолазкин, вслед за Лихачёвым, уверен: русский язык нуждается в защите. Учёный убедительно объясняет, почему ныне уже нельзя считать язык саморегулирующейся системой, напоминает, как в результате повторения речевой ошибки перед миллионами телезрителей происходит заражение этой ошибкой, а также рассказывает, какие возможности обогащения современной русской речи таят слова, которые мы по недоразумению считаем "мёртвыми".

МЕМУАРЫ

"Сохрани мою пе[?]чаль[?]ную историю": Бло[?]кадный дневник Лены Мухиной.
– СПб.: Азбука, 2011.
– 368с.
– 5000экз.

Что читать современным подросткам? Почему бы им не читать дневник школьницы Лены Мухиной, который она вела в свои 16и 17лет. Дневник девушки, которая мечтала написать "о первой любви, о дружбе[?] такую книгу, которую бы мы хотели прочесть, но которой, к сожалению, не существует". Лена не написала такой книги. С того времени, как началась блокада Ленинграда, она, много думавшая о любви и воспитании духа, пишет всё больше - и вот уже почти исключительно - о еде. Советская школьница, которая, случалось, мыслила пропагандистскими штампами, она, умирая от голода и холода, вспоминает милостивого Боженьку. Чуть отступает голод - она смотрит в кино американский фильм и отчаянно завидует модам, веселью, красивой жизни в ритме джаза. Всё как всегда, как бывает у людей. Но пресыщенным развлечениями современным школьникам не помешает помнить правду Лены Мухиной: "Если бы можно было немножко побольше кушать, мир стал бы ещё прекраснее".

ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

Светлана Лаврова. Занимательная медицина .
– М.: Издательский дом Мещерякова, 2012.
– 288с.
– 3000экз.

Ещё в 30-е годы в Детгизе Самуил Маршак приглашал "в писатели" специалистов разных сфер, чтобы рассказали детям о своём деле. И они рассказывали: моряки и водолазы, железнодорожники и натуралисты, увлекая своим опытом тех, кто мог прийти им на смену. Нейрофизиолог Светлана Лаврова отчасти продолжает эту традицию: её "Занимательная медицина" затрагивает многие системы человеческого организма, но больше - нерв[?]ную систему. Книга написана легко и с юмором, в доступной форме раскрывается природа физиологических свойств и болезней, симптомы которых нам хорошо знакомы, а вот причины - не очень. Интересно также взглянуть на легенды и сказки глазами врача, который ставит диагноз чудовищам, рассказывает, как мог сформироваться в народном сознании тот или иной образ. У книги есть только один недостаток: широкое привлечение сенсаций, из-за чего некоторые страницы напоминают откровения "британских учёных" в популярной прессе.

Книги предоставлены магазинами "Библиоглобус" и "Фаланстер"

Татьяна ШАБАЕВА

Модель сложной молекулы

КНИЖНЫЙ

РЯД

Георгий Яропольский. Нечто большее : Стихотворения и поэмы.
– Нальчик: Эльбрус, 2011.
– 200с.
– 3000экз.

Поначалу думаешь, что автор обещает нам "нечто большее", нежели прежде, или вообще "нечто большее", чем может дать нам поэзия как таковая, но в процессе чтения с ужасом обнаруживаешь, что "нечто большее" есть пустота, мчащаяся за героем (автором?), равно как и за всеми остальными. Хаос и абсурд - вот что кроется за столь многообещающим титулом. На протяжении всего пространства книги сталкиваешься с тем, что

ни Богу, ни бесу мы не нужны,

ни даже себе самим.

А через страницу автор ополчается на это им самим заявленное обстоятельство, сражается с ним или бежит от него, увёртываясь, но чувствует, что это "нечто большее", а значит, оно его рано или поздно настигнет

грозно, голодно, неумолимо[?]

И укрыться возможности нет.

Всё знакомо и вместе с тем ново. Это ощущение сопровождает читателя строчка за строчкой. Не сразу и не во всём с автором соглашаешься. Главное, он умеет обратить внимание на очень тонкие связи. Кому, например, придёт в голову следить за тенями и делать из этого какие-то выводы? А для Яропольского это так естественно, что возникает встречный вопрос: да как же пройти мимо такого загадочного явления?

[?]Никогда не мог себя заставить

на чужие тени наступать.

Каждый раз думаешь: о чём ещё может поведать Яропольский в очередном сборнике? Но палитра его красок неиссякаема, более того, его образы обладают какой-то мистической визуальностью: вот только протяни руку - и коснёшься живой картины. Немного не по себе от некоторых строк, но это не останавливает. Идёшь с автором дальше, и он не разочаровывает. При всей кажущейся лёгкости, иронии над многим в жизни, над самим собой всё пронизано неизбывной болью, и пишет поэт только о том, о чём молчать невозможно.

В первой части сборника, озаглавленной "Игра в жмурки", герою то и дело удаётся прикинуться, что ему всё нипочём, однако к концу читатель попадает в водоворот "малого свода абсурдов", где за мнимой шутливостью является поистине страшное прозрение:

Потерян рай, не стало ада,

нас не накажут, не спасут;

одна теперь у нас отрада -

благословенный наш абсурд.

Отсюда - прямой ход к поэме-трактату "Потерянный ад". Людская скверна настолько превысила все пороги, что "и сам Вельзевул отвернулся, заперев перед нами свой ад". Эта корневая мысль обыгрывается со всех сторон, и в неё, как в воронку, втягиваются многие и многие исторические подробности, свидетельства о глобальных преступлениях XXвека. Появляющийся под конец поэмы "вьюнош", говорящий странное, видимо, должен восприниматься как намёк на нечто иное, чем то, что уготовано простой логикой. Намёк, однако, остаётся лишь намёком, равно как "пёс, которого знал Питер Брейгель", и в итоге

по никем не расчисленной трассе

шпарит шарик

в холодном пространстве,

и язык, что немыслим был раньше,

сам себя из раздолья творит.

Захлопнув за собой дверь из поэмы, герой (или автор?) принимается лить "крокодиловы слёзы": сожалеть о не содеянном, каяться в упущениях[?] Но диссонансом ли звучит заявка:

и всё же я зову его героем -

лишь потому, что он почти не врёт?

Думается, нет: герой (автор?), испытывая брезгливость ко всякого рода притворству, настолько не верит в искренность душевных движений, что, даже лья настоящие слёзы, сомневается в их подлинности (этакий толстовский многослойный психоанализ собственных чувств: дескать, вот я раскаиваюсь, и, значит, я хороший, а поверх этого: ты любуешься тем, что тебе стыдно, следовательно, ты гадок!).

Книга, естественно, ходит многими путями, да и читатель, несмотря на приверженность Яропольского к выстраиванию композиции, не проходит через сборник страница за страницей, а прыгает то туда, то сюда, и композиций получается великое множество.