Чтение онлайн

– Появилось ли у вас желание видеть кого-то из ребят на сцене своего театра?

– У меня появилась надежда на будущее. Что конкурс будет и в следующем году. И было бы очень хорошо организовать выступление финалистов конкурса уже перед публикой, не родителями и педагогами, а перед зрителями, которые придут специально послушать, будут знать заранее, что будет такой концерт, что выступят дети.

Беседовала Екатерина МЕНЬШОВА

На бронзу поскупились

ПОСЛЕВКУСИЕ

В Ульяновске отшумели торжества в честь 200-летия великого земляка - И.А. Гончарова. Музей в доме, где он родился (ютившийся ранее в первом этаже), занял после реконструкции практически всё трёхэтажное здание, став культурно-литературным центром. На новых площадях органично сочетаются мемориально-бытовая обстановка с историко-литературной экспозицией. Задействован и подлинный сводчатый подвал-кладовая с ларями и полками, а внутренний дворик стал мини-театром на открытом воздухе. На улицах с баннеров смотрели мудрые глаза писателя, а вечернее небо расцветилось пышным продолжительным салютом.

Казалось бы - чего же ещё? Но я с грустью отметил, что на постаменте памятника Гончарову так и не появилась бронзовая надпись-факсимиле, запроектированная мною 47 лет назад. Дело в том, что памятник с фигурой Гончарова в кресле (скульптор Л. Писаревский) был открыт в 1965году "по-партизански", без обязательного тогда постановления Совета министров СССР. Габариты постамента определил тогдашний главный архитектор города А. Бросман, он же и попросил меня (тогда молодого архитектора) в начале 1965года выполнить проект его оформления.

Я отыскал факсимиле подписи Гончарова - оно оказалось красивым и легко читаемым. Но бронзовую накладку к открытию сделать не успели, а на Руси нет более постоянного, чем временное; так плохо различимая плоская врезка прожила 47 лет.

В газете "Симбирский курьер" был опубликован мой материал "Поставить последнюю точку. Бронзовую" с призывом к юбилею довести постамент "до ума". Наивно ждал появления бронзового росчерка, пока в середине мая не дозвонился до председателя Комитета по культурному наследию Ш. Хаутиеву и не услышал букет чисто бюрократических отговорок. Написал письмо губернатору и новую заметку в газету. Подействовало - 24мая мне дали слово на экспертном совете этого комитета, и совет проголосовал за необходимость установки бронзового факсимиле, шаблон которого я тут же вручил Хаутиеву. 8 июня в ответе на моё письмо губернатору мне сообщалось о том, что "надпись установить возможно". Смешно было бы написать о невозможности: нужна всего-то пластина 54на 18сантиметров, из которой можно её вырезать, - экая проблема для индустриального города! Но факт остаётся фактом: вместо металла - покраска "под бронзу", а врезанные цифры вместо прочистки тоже ярко покрашены, затмевая надпись. Словно бы нет ни автора, ни авторского права. А Гончарову - ждать трёхсотлетия?

Лев НЕЦВЕТАЕВ, почётный архитектор России

«Нулевые» и обнуление

"ПОСТМОДЕРНИЗМ: 20 ЛЕТ СПУСТЯ"

Сергей БАТАЛОВ, ЯРОСЛАВЛЬ

Чуть более двадцати лет назад постмодернизм триумфально вошёл в русскую литературу. Девяностые годы были временем его расцвета. О нём спорили, за него давали премии и, самое главное, его пророков читали. Конечно, не все, особенно почвенники, принимали его и тогда. Но постмодернизм от этого только выигрывал. Направление, изначально рассчитанное на эпатаж, казалось, подпитывалось этими скандалами.

И вот - всё угасло. Давно уже пост[?]модернизм не вызывает былых страстей, герои скандалов стали вполне респектабельными и уважаемыми авторами. Экранизация Generation P провалилась (хотя дело тут, конечно же, не только в литературе). Последние "безобразия", связанные с пост[?]модернистскими произведениями, пришлись аккурат на начало "нулевых", когда "Идущие вместе" (тогда ещё не "Наши") сжигали книги всё тех же Пелевина и Сорокина. Но и тогда эти заварушки были уже не вполне литературными, и читающая публика смотрела на них, скорее, недоумённо - политика, как всегда, запаздывала.

Идеи множественности истин, "смерти автора", текстовой природы всего на свете более не популярны. Напротив, сейчас каждый уверен в своём монопольном обладании истиной. Героями нового времени стали предельно идеологизированные (каждый по-своему) и предельно реалистические авторы[?]

Уже сегодня Саша Соколов, говоря о современной русской прозе, задаётся вопросом "где же традиции авангарда, идеи постмодернизма?" ("Зеркало", 2011, № 37, 38). Лев Данилкин в статье "Клудж" ("Новый мир", 2010, № 1) всерьёз говорит о кризисе течения. При этом он, правда, отмечает, что "нулевые дали и несколько очень крупных образцов модернистской и постмодернистской прозы", но сама постановка такого вопроса показательна. Изменилась общая направленность российской литературы. "Тогда же - ровно десять лет назад, - пишет Л. Данилкин, - заявление персонажа романа Михаила Шишкина "Взятие Измаила" о том, что "мы - лишь форма существования слов, язык является одновременно творцом и телом всего сущего", казалось таким же естественным, как "Волга впадает в Каспийское море"; однако чем больше проходит времени, тем более эпатажным оно представляется".

Но и сам Михаил Шишкин в последних интервью заявляет обратное: "Язык сам по себе - это ведь не реальность, а лишь способ проявления реального, "заязычного". Всему действительно важному (пониманию, любви, смерти) слова вовсе не нужны, наоборот, только мешают. Вот мы, реальные, отбрасываем тень - но разве тень может выразить нас?" ("Эксперт", 2011, № 18).

Попробуем разобраться, что произошло.

Постмодерн был разрушителем. Разрушителем смысла и пафоса. В начале 90-х люди устали от официальной идеологии, от навязанных штампов и в значительной степени вообще от каких-либо высоких целей. Хотелось просто жить - для себя и своих близких. Постмодернизм, обессмысливающий всё и вся, идеально соответствовал этому настроению. В какой-то степени он был ядом, уничтожающим отжившие идеалы. А вместе с ними и не совсем отжившие.

Конечно, и сам постмодернизм - двойственное понятие. Если говорить серьёзно, постмодернисты не просто уничтожали государственную идеологию. Им было что сказать. Просто говорили они не в лоб, а исподволь. Исподволь, потому что напрямую было опасно или, что ещё хуже, бессмысленно - искренние чувства были скомпрометированы многолетним использованием в качестве идеологических лозунгов. Постмодернисты их не проговаривали. Заставляли догадываться о самом важном. Намекали, держа наготове спасительную иронию.

Теперь о том, почему это прошло.

Во-первых, прошла мода. Мода на всё западное у нас вообще редко бывает долговечной, быстро уступая место природной антипатии к Западу. Во-вторых, постмодернизм вполне естественно стал исчезать с исчезновением идеологии. Положение пост[?]модернизма в конце восьмидесятых - начале девяностых было положением шута при венценосном монархе. Потом монарх, то есть государственная идеология, исчез, а шут остался. Параллельно в обществе в целом исчезли нравственные табу (на фоне которых так выигрышно смотрелся постмодернизм)[?] Стало просто нечего вышучивать. В ситуации, когда вся жизнь превратилась в бесконечную игру, постмодерн стал частью фона.

В-третьих, фоном он стал и в исключительно литературном смысле. Если в восьмидесятые писатель-пост[?]модернист смотрелся как что-то новаторское, то уже в девяностые постмодернистом был каждый второй, вплоть до массовой литературы (проект "Борис Акунин"). Исчезла новизна восприятия. Да и писатели других школ освоили многие постмодернистские приёмы, чем стёрли границы между направлениями.

В-четвёртых, как мне кажется, повлияло и снижение общего уровня образования. Чтобы скрыто цитировать кого-то или понимать такие цитаты, для начала неплохо было бы этого самого кого-то прочитать. Сейчас постмодернизм очень многими воспринимается примерно так же, как когда-то воспринималось авангардное искусство некоторыми членами ЦК КПСС. То есть как бессмыслица и эпатаж. Тонкость и иронию современные читатели-блогеры вообще редко улавливают.