Чтение онлайн

РАССЛАБЛЯЙТЕСЬ!

В классическую эпоху под творчеством понимался процесс предельного напряжения воли, наградой за которое бывает открытие недоступных другим смертным тайн. Теоретики постмодернизма учат абстрагироваться от реальности и предаваться играм со знаками. И художник отказался от всяких тайн. Он больше не предлагает читателю откровений, он предлагает изменить восприятие и вместо постижения действительности забавляться нехитрой игрой слов.

Можно ли, применительно к русским писателям, говорить здесь о свободе творчества? Никак. Можно ли говорить о предательстве? Вне всяких сомнений. Речь идёт не столько об измельчании рода человеческого, сколько о повсеместной человеческой тяге к расслабленности. Свободе, всегда требующей усилий и чреватой муками, человек предпочёл чувственное раскрепощение.

Постмодернизм, призывающий подменять реальность разного рода имитациями, принёс новое понимание свободы и радости. Человечество не хочет более постижения сущего, с него довольно немудрёных удовольствий. Вот почему творчество, в том числе и литература, обращается не к разуму, а к инстинкту. Преступность, жестокость, сексопатологии, так уютно обосновавшиеся в современной литературе, есть не что иное, как реверанс алчным инстинктам. Пощекотывание инстинкта дарит несравненно более сильные ощущения, чем те, что способна подарить реальность. Человек не может жить в виртуальном мире и есть виртуальную пищу. Но он вполне может радоваться и даже быть счастливым по совершенно виртуальному поводу. Иллюзорное наступает и вытесняет реальное. Талант и свобода, эмоции и общение, заслуги и профессионализм всё более уверенно перемещаются в область иллюзорного, где человеку проще и легче существовать.

В эпоху постмодернизма в творчестве перестаёт цениться то, что ценилось в классическую эпоху. Сегодня автор - это симулякр, имитация самого себя. Это тиражи, премии и некая роль: вот наш ироник, а вот - простой русский парень, молодые-энергичные, нацменьшинства, бабушки, живущие "по заграницам", а вот - особая категория - православный писатель. Текст утрачивает связь с реальностью и начинает существовать сам по себе. Отсюда словесная неудержимость, потоки сознания, бессмысленные, не ведущие ни к чему описания, отсутствие стиля и лексическая бедность.

Предложенной свободе, связанной с мучительным восхождением в Царство Небесное, Иуда предпочёл привычные и понятные радости. Вместо реальности - человеческого образа - он избрал симулякр - тридцать сребреников. Совершив своё предательство, он как бы сказал решительное "нет" словам "не любите мира и того, что в мире" (1 Ин. 2:15). Иуда стал первым известным нам постмодернистом и олицетворением современного общества потребления.

Оправдывая Иуду, то в явном, то в замаскированном виде выглядывающего из современных художественных произведений, человечество оправ дывает себя. Мы застали тот исторический миг, когда один человеческий тип сменяется другим. На место прометеевского и иоанновского человека пришёл иудин человек. Но мы помним, что стало с Иудой: "бросив сребреники в хр аме, он вышел, пошёл и удавился" (Мф. 27:5) Тридцать сребреников - цену раба - Иуда получил за свою свободу, которую он утратил с момента предательства. Иуду купил князь мира сего, разлучив навсегда с бытием. И это страшное предупреждение для современного человека.

Светлана ЗАМЛЕЛОВА 

Семейный альбом

Любовь ТУРБИНА

Окончила физфак Белорусского государственного университета. Работала в Институте генетики АН БССР. Выпускница Литературного института. Работала старшим научным сотрудником Института литературы им. Я. Купалы АН БССР. Кандидат биологических наук. Дебютировала как поэт в 1974 году. Автор пяти стихотворных сборников и многих публикаций. Сейчас живёт в Москве. От души поздравляем Любовь Николаевну с юбилеем и желаем всего, чего полагается желать прекрасной женщине, учёному и поэту!

СНЫ-ГОРОДА

Сны-города[?] Просыпаясь, остыну от плача[?]

Всё как тогда, иногда, понемногу - иначе.

Там, за кирпичной стеной, поворот и калитка:

Справа налево завит переулок улиткой,

Диким плющом затянуло балкон наш и хмелем,

В юности, очень давно, наизусть, еле-еле,

Робко по клавишам, пальцы сбивались со счёта,

Каменных лестниц ступени, перила, пролёты,

Двери беззвучны, и зеркало тускло в прихожей[?]

Сны-города, но всё уже дорога туда, и всё реже прохожий.

МАМЕ

Как безропотно листья ложатся на крышу[?]

Осень позднюю в мамином голосе слышу.

Словно пленная птица, мама смотрит в окно:

Много жести, железа[?] А дерево только одно.

БРАТУ

Далёкие птицы крестами

Легли на остывший закат.

Вослед улетающей стае

Гнездо покидает мой брат.

Давно ли? Да только что вроде

Как кустик, он тронулся в рост

И взглядом блестящим смородин

Меня провожал до ворот.

И спицы впивается жало.

Когда отворяется шкаф -

Тебе этот свитер вязала,

Не кончила левый рукав[?]

А сад зарастает крапивой,

А в доме - холодная ночь.

Смотрю, как уходишь, красивый,

Стою и не смею помочь.

Судьбу утюгом не разгладишь -

Дорога пошла на излом[?]

Последний, единственный, младший,

С одним лебединым крылом.

ПОЕЗДКА В РЯЗАНЬ

Успела! Господи - жива!

Не шутка - девяносто два,

Не оживают в пальцах спицы,

Уже - узнав меня едва -

Она сидит, не суетится,

Как будто слова ждёт: пора[?]

Почти не кожа, а кора,

Но взгляд особенно прозрачен