Чтение онлайн

С такой тупо либеральной идеологией нам грозит не бронзовый век, а каменный.

Александр КОНДРАШОВ

Empty data received from address [ url ].

Один в океане

ОЧЕРК НРАВОВ

Моего приятеля положили в больницу. Внезапно. Вначале попал он на консультацию к известному специалисту - доктору медицинских наук. Рассказывает: сижу полураздетый, доктор же, массивно-медлительный, в больших летах, уткнулся в медкарту, читает не торопясь. Потом поднимает скучный взгляд, смотрит и вдруг оживляется.

– Ну-ка, ну-ка, повернитесь к окну!
– говорит, а сам шарит в ящике стола. Извлёк фотоаппарат, стал азартно щёлкать затвором, как коллекционер, наткнувшийся на бабочку редкой расцветки.
– Так-так! Рисунок пятен изумительный! Вы просто ходячее учебное пособие!..

И велел врачу, сидящему здесь же, за приставным столиком, оформлять госпитализацию. Срочно!

– А дома нельзя лечиться?
– встревожился мой приятель, никогда не лежавший в больнице.
– Да и вдруг тревога ложная, лучше выждать?

– Можно выждать, - покивал доктор, пряча свой "Никон" в стол.
– Можно вообще не лечиться, всё равно ведь у всех - и у меня, и у вас - конец один. К тому же то, что мы сейчас видим, извините за прямоту, - не-из-ле-чи-мо! Это болезнь-загадка. Механизм её возникновения до сих пор неизвестен. Известно одно: от двух месяцев до двух лет - вот срок, за который человек сгорает как спичка.

– Вы так шутите, доктор?

– Не шучу. Всё, что современная медицина сейчас может, это притушить процесс, удлинить срок.

Он оказался в больнице на второй день. Жена его в тот момент гостила у друзей в Канаде, взрослый сын (менеджер успешной компании) был в командировке в Германии, срывать их оттуда ему не хотелось. Да и в точность тревожного диагноза он поначалу не верил. Ничего толком не сказав сослуживцам, срочно взял отпуск. И позвонил мне. С юмором (по его замечанию - висельника) рассказал о том, как его назвали ходячим учебным пособием, затем определили в самую "привилегированную" в этой общедоступной клинике палату на четверых (остальные - на пять или шесть человек). С общительными сопалатниками: низкооплачиваемым, но неунывающе говорливым преподавателем вуза (прозванным здесь Профессором); молодым непоседливым гастарбайтером (прозвище - Узбек); эти оба в стадии ремиссии, очень бодры, без конца о чём-нибудь спорят. Третий же - молчун, Студент, судя по всему, болеющий тяжело, почти всё время - под капельницей.

– А как ты попал в эту клинику?
– спрашиваю.
– Мог бы в платную[?]

– Сам сюда попросился. Узнал: среди специалистов по такого рода недугам здешняя завотделением - лучшая в Москве. Поразительная женщина! Входит в палату, и всё вокруг меняется, такую она излучает уверенность.

Я смог навестить его несколько дней спустя. Купил антоновских яблок и абхазских мандаринов и в солнечный воскресный день оказался в старинном здании больницы, построенном очень давно - в конце позапрошлого века. Высоченные потолки. Широкие окна. Гулкий просторный коридор с неторопливо гуляющими по нему пациентами в клетчатых пижамах. За стойкой, с постоянно включённой настольной лампой, плотная женщина в белом халате, неприступно сердитая, листающая какую-то толстую тетрадь, - дежурная медсестра.

– Вы к кому?

– К Фёдорову, в седьмую палату.

– К Вадиму Олеговичу? Проходите.

Массивно-тяжёлая дверь. Открываю. Вхожу.

Палата № 7, когда я вошёл туда, переживала очередной полемический бум. Профессор, высокий человек, увенчанный седой растрёпанной шевелюрой, в мятой больничной пижаме нараспашку, стоял у своего персонального столика, на котором светился синеватым экраном включённый ноутбук, и, эффектно жестикулируя, говорил о чувстве вины, необходимом каждому воспитанному человеку[?] Он прервался, отвечая на моё приветствие, подождал, пока я здоровался с Вадимом (усадившим меня на койку со словами, произнесёнными шёпотом, как в театре, "У них второй день дискуссия, давай послушаем"), и продолжал рассуждать о том, что любые испытания судьбы следует воспринимать как заслуженное наказание[?] Что болезнь - это возмездие если не за свои, то за грехи твоих предков[?]

– Роптать бессмысленно!.. Ведь подобное наказание осуществляется безличной силой, её называют Высшим разумом. Или, если вам так удобнее, - Богом. Вот ведь и народная мудрость прямо, без обиняков называет эти испытания судьбы Божьей карой.

Его оппонент, чернявый гастарбайтер Узбек, коротко стриженный 28-летний парень, сидел на своей койке по-кошачьи пригнувшись, будто изготовившись к прыжку.

– Значит, я сам виноват, что у меня дома не было работы?
– ворвался он наконец в словесный поток Профессора.
– Нас таких полсотни привезли в Тверь, там фабричка, семь лет работали, а она закрылась, - тоже я виноват? У меня образование среднетехническое, а вкалываю сейчас в Москве грузчиком. Наказание? За что? С четырнадцати лет работаю и учусь, отец умер, мать болеет, она с высшим образованием, экономист, а выгнали сразу же, после первого больничного листа. Виновна? В чём?

– Стоп!
– поднял руку Профессор.
– Давай разбираться: есть вина индивидуальная, а есть коллективная. Для того чтобы их разграничить, нужно определить[?]

Тут речь его была прервана: с решительным стуком отворилась высокая дверь, и в палату, будто подталкиваемая сквозняком, влетела та самая дежурная, читавшая в коридоре за стойкой какой-то свой кондуит; правая её рука была вооружена поднятым вверх шприцем.

– Оразкулов, ждёшь особого приглашения?
– огласила она палату басистым голосом.
– Всех уже в процедурной укололи, а ты здесь лясы точишь.

Узбек вздохнул, пробормотав: "Опять виноват!", лёг на кровать лицом вниз, спустив фланелевые штаны. И пока длилась инъекция, оправдывался, бубня в подушку.

– Тёть-Варь, сегодня воскресенье, да?! Ну я и расслабился. Может, отпустите меня к другу съездить? Вы же самая справедливая женщина на свете. Здесь недалеко - метро "Преображенская", я к отбою вернусь.

– К другу не отпущу, - сварливо возразила медсестра и вдруг отрывисто захохотала.
– Только к подруге! Да и то, если расписку напишешь, что вернёшься. Писать-то умеешь?

– Обижаете, тёть-Варь, я строительный техникум кончил, дома бригадиром был.

– Ладно тебе обижаться. Пиши давай.

Профессор, отодвинув ноутбук, достал чистый лист и ручку. Пока Узбек писал, медсестра склонилась над четвёртой кроватью; там, прикрывшись одеялом, лежал под торчащей рядом капельницей ещё один здешний постоялец - худой, длинноволосый, с редкой чёрной бородкой. Студент. Его бледное лицо с остановившимся взглядом, словно бы обращённым внутрь себя, показалось мне знакомым. Где-то я его видел, но - где?.. Владелец же ноутбука прохаживался по палате от дверей к широкому окну, за которым сиял нежарким солнцем сентябрьский день, золотились клёны у массивной, ажурно-каменной ограды, сновали за ней автомобили и прохожие. Подмигнув мне, Профессор негромко сказал, улыбаясь: "Такая вот у нас здесь психотерапия".

Но не суждено было ему, видимо, скучавшему по студенческой аудитории, продолжить полемику. Оразкулов дописывал последнюю строчку, когда запел-запиликал мобильник в оттянутом пижамном кармане Профессора. Присев к своему столику, он заговорил приглушённым голосом, пододвинув к себе ноутбук[?] О каких-то текстах, полученных по Интернету[?] О схемах и оглавлении[?] "Не переживайте вы так, - убеждал, - защита, в общем-то, рутинное дело[?] Да вы подъезжайте ко мне, поговорим, здесь сегодня день посещений[?]"